<<

Глава 21 КИТАЙ, СОБСТВЕННОСТЬ И ДЕМОКРАТИЯ

Недавние перемены в Китае не имеют прецедентов в XX столетии. Все выглядит так, будто правящий класс и весь китайский народ вместе решили стать ведущей державой мира. Для этого стране нужно будет разбогатеть, допустить свободу рынков и преодолеть сковывающие последствия государственной собственности и коллективизации.

Придется если не на словах, то наделе разрешить частную собственность. Ни западные элиты, ни политическая теория не предсказывали того поразительного факта, что страна начнет двигаться в этом направлении под руководством номинально коммунистического правительства. Партия поняла, что для такой трансформации демократия — не самое главное, и она может даже оказаться помехой. И путь в этом направлении уже разведан китайцами Гонконга, Тайваня и Сингапура.

По названию и по официальной идеологии страна остается коммунистической, но практика радикально изменилась. Глубокая децентрализация власти — прямая противоположность социализму — была названа «социализмом с китайской спецификой». Позднее придумали выражение «социалистическая рыночная экономика». Таких слов, как «приватизация» и «частная собственность», по возможности избегали. Но в сентябре 1997 года, на XV съезде партии, звучали суждения, близкие к социал-дарвинизму. Государственная промышленность получила предупреждение, что к ней может быть применен принцип Герберта Спенсера — «выживание наиболее приспособленных». Это был капитализм «в самом грубом виде», сообщила Washington Post511. Присутствовавших на съезде французских коммунистов возмутило предположение, что они могут хотя бы ^помыслить о возможности последовать китайскому примеру .

Сохранение власти в руках коммунистических функционеров, которые умудряются одновременно участвовать в бизнесе, получать от этого финансовую выгоду и направлять ход развития экономики, в целом располагает к известному риску отката на-

\

зад.

Но когда двадцать лет назад начались великие преобразования, роль правительства ограничилась молчаливым признанием изменений, начатых по инициативе низов. И это было немалым достижением для коммунистического правительства. Все произошло, как если бы китайское руководство вдруг прониклось мудростью Сэмюеля Джонсона: «Немного есть возможностей использовать человека более невинным образом, чем для зарабатывания денег»512. Получив возможность покупать потребительские товары, — возможно, даже автомобиль или небольшой трактор, — люди приобретут вкус к процветанию. Поэтому в большинстве они согласятся жить без политики. А партия сможет сохранить власть.

Интеллектуалы, разумеется, будут страшно разочарованы. Демократия, как было сказано, состоит вправлении посредством гласности, а в органах гласности интеллектуалы научились доминировать. Поэтому они будут громко протестовать. Но народ не обратит на это особого внимания. Людям уже дали важнейшие права — право работать, зарабатывать и владеть плодами своего труда. Те, кто презирают «торговлю» и ценят политические права выше экономических, просто не поняли ситуации.

Изменения начались в деревне. Главными активистами были крестьяне, не состоявшие в партии. Все началось с того, что в 1978 году в сельской местности была восстановлена частная собственность или ее эквивалент. В последующие 20 лет страна с невиданной скоростью продвигалась крыночной экономике. Как утверждает Алвин Рабушка из Гуверовского института, в этот же период в Китае произошло самое значительное в истории сокращение налогов513. Экономика Китая росла впятеро быстрее, чем экономика США в XIX веке. Если и в следующем десятилетии темп изменений будет столь же быстрым — а это весьма сомнительно — последствия почувствуют во всем мире. Как же это произошло?

После коммунистической революции 1949 года земля была передана фермерам в знак признания их революционных заслуг. Но права собственности или права распоряжаться ею они так и не получили. Потом, уже во имя революции, правительство начало отбирать землю.

Частная торговля землей была запрещена. В сущности, государство предъявило притязания на весь урожай. Сокращавшийся урожай государство изъяло для обеспечения городского населения. Затем последовала сплошная коллективизация. Коммунистические выдвиженцы заняли место фермеров, которых с тех пор стали называть «крестьянами»*. Независимые хозяева превратились в сельских пролетариев, зарабатывавших «трудодни» под руководством местных функционеров, большинство из которых ничего не понимало в сельском хозяйстве. Желание усердно трудиться исчезло.

Через десять лет после революции вся земля и все орудия производства были экспроприированы государством безо всякой компенсации. В то же время удостоверения личности и суровые наказания препятствовали переезду «крестьян» из сел в города. Их и прикрепили к земле, и лишили права принимать решения об ее использовании. Целью революционного правительства было уничтожение «феодальных элементов» на селе. «Такое частное хозяйствование является экономической базой феодального режима, который разоряет фермеров, — написал Мао Цзэдун в 1943 году. — Единственный способ преодоления этой проблемы — постепенная коллективизация»514.

Последовал голод 1959—1962 годов, вызванный катастрофической программой ускоренной индустриализации, прозванной «Большим скачком». Около 40 млн человек умерли от голода, и почти все в сельской местности. Еорожане получали еду по продовольственным талонам, но их не давали крестьянам, понявшим, что на них идеология равенства не распространяется. Когда они решились пойти собственным путем, государство пригрозило лишить их всякой помощи, но это никого не испугало, потому что крестьяне и без того не получали от государства никаких благ.

Когда голод окончился, центральное правительство ослабило контроль над деревней. Крестьянам вновь позволили самостоятельно возделывать маленькие участки земли. Но последовала еще одна подготовленная властью рукотворная катастрофа — культурная революция. Отряды хунвейбинов, фанатично преданных председателю Мао, были натравлены на интеллектуалов и партийных функционеров, многих из которых сослали в деревню «на перевоспитание».

Дэн Сяопин был сослан на трактороремонтный завод в провинции Цзянси. Его сына, ученого-физика, сбросили

>

с четвертого этажа, после чего он оказался полностью парализован. Вероятно, в последовавшие затем годы так называемой перманентной революции был убит 1 млн человек. Но эта революция породила такие хаос и анархию, что крестьяне в конечном счете сумели от этого выиграть. Вертикаль партийной власти оказалась разрушена.

Коллективным хозяйствам назначали нормы по поставке продовольствия, и некоторым производственным коллективам разрешили все, произведенное сверх нормы, оставлять себе. Колхозы разделились на меньшие производственные единицы, бригады. Во многих случаях бригада объединяла членов одной семьи. Неотчуждение превышающего норму остатка урожая в западных понятиях эквивалентно чрезвычайно регрессивному налогу, и это решение стимулировало людей работать на пределе сил. В некоторых префектурах для укрепления трудовой самоотверженности партийные секретари давали обещание, что в ближайшем будущем политика не изменится0. Так возникла система семейного подряда и начался быстрый рост производства. Гарвардский социолог Эндрю Уолдер увидел в этом «перераспределение прав собственности»: «Одним из важнейших латентных принципов

экономической реформы в Китае было широкое перераспределение прав пользования в рамках государственной иерархии, прошедшее сверху до самого низа, от правительственных ведомств до семей и индивидов. Самым значимым был демонтаж коллективного сельского хозяйства. Колхозная земля, которую обрабатывали члены производственных бригад, была передана домохозяйствам по долгосрочным договорам. При общем сохранении обязательных нормированных поставок крестьянские семьи получили право самостоятельно принимать решения об использовании земли и продаже излишков продукции»515.

Фермеры получили право долгосрочной аренды, а не безусловное право собственности на землю. Формально земля осталась неотчуждаемой собственностью государства. В экономическом плане, однако, это было эквивалентом восстановления частной собственности. Теперь у фермеров появилась уверенность в долгосрочных перспективах; семьи получили возможность заботиться о своей выгоде. При выполнении нормы по поставкам сельхозпродукции остальная ее часть не облагалась налогом. Все излишки можно было отправить на рынок.

В конце 1977 года «фермерские семьи начали «откупаться» от коллективных повинностей, заключая сделки с местными функционерами, — писала Кейт Сяо Жу в книге «Как фермеры изменили Китай». — Глава семьи давал обязательство выполнять все обязательные поставки и давал начальнику немного сверху»516. Эта система частных договоренностей об условиях подряда постепенно охватила все сельское хозяйство и перекинулась на другие сферы.

Ко времени смерти Мао Цзэдуна в 1976 году фракционная борьба расшатала партийное руководство. Сначала, по словам китайского министра сельского хозяйства, «руководители отвергли систему семейного подряда». Ее сочли «отходом от системы социализма»517. Принято считать, что реформу китайского сельского хозяйства одобрил XI съезд партии в декабре 1978 года. Одновременно для усиления стимулов партийное руководство подняло цены на сельскохозяйственную продукцию. Кроме того, крестьянам было официально разрешено подрабатывать на сторо - не. Но все эти меры, пишет Кейт Жу, «были латанием дыр старой коллективной системы».

Дэн Сяопин еще ранее поддержал прагматичный подход к сельским реформам, бросив знаменитую фразу о том, что неважно, какого цвета кошка, если «она ловит мышей»518. Тем не менее принятая в 1978 году резолюция, в подготовке которой он принимал участие, осудила систему коллективного подряда как незаконную519. Через три месяца, в марте 1979 года, письмо в People's Daily объявило деколлективизацию угрозой социализму. Однако в итоге победил лпрагматический подход. Советник правительства по имени Чен Иицзи, вернувшийся в политику после многолетней ссылки в деревню, написал восхвалявший реформу доклад, который получил хождение в кругу высшего партийного руководства. Когда крестьяне переходят на систему семейного подряда, написал он, производство увеличивается намного быстрее, чем при любой другой системе520. Еіеизвестно, какого цвета была эта кошка, но она поймала мышь. В конце концов партия узаконила первоначально отвергнутую систему.

Книга Кейт Сяо Жу принадлежит к числу самых интересных из всего, что написано о поразительном преобразовании Китая. Родившаяся в промышленном городе Вутане в 1956 году, она и сама пострадала от культурной революции. В 1966 году ее отца, профессора английского языка, уволили с работы и посадили в тюрьму как буржуазного интеллектуала. Ее саму выслали в деревню и прикрепили к бедной крестьянской семье. Условия жизни были

самые примитивные: без электричества, водопровода и туалета. Ноу нее появилось много друзей, а в 1972 году ей удалось вернуться в город. Здесь она нашла работу на фабрике и научилась покорно выстаивать часы в продовольственных очередях. После того как колхозная система рухнула и частная собственность была фактически восстановлена, крестьяне начали привозить излишки продукции в города, и очереди за продуктами исчезли. «Когда в 1982 годуя опять побывала в этой деревне, меня поразило, что все изменилось до неузнаваемости, — пишет она. — Почти все строили себе новый дом. В рыночном обмене участвовала каждая семья. Застольные разговоры вертелись вокруг того, как заработать. С новыми заработками появился достаток. В каждой семье теперь был хотя бы один велосипед. Крестьяне были поглощены мыслями о покупке телевизора или небольшого трактора»521.

Кейт Сяо Жу утверждает, что произошедшее в Китае было «движением стихийным, неорганизованным, не имевшим вождей

и идеологии, аполитичным» . Нет уверенности, что она знакома с идеей Фридриха Хайека о «стихийном порядке» рынка522. Но он и сам не смог бы сформулировать это лучше. Хайек, умерший в 1992 году, вероятно, не знал о том, что его стихийный порядок смог восторжествовать в самой многочисленной и формально все еще коммунистической стране мира. Если бы крестьяне проявили хоть малейшую организованность или политическую враждебность коммунизму, государство расправилось бы с ними с той же свирепостью, какую проявило позднее на площади Тяньаньмэнь. Крестьяне лишь казались организованными, так как все они искали аналогичных возможностей и рыночных ниш. У них был общий враг — государство и его чиновники, многих из которых можно было привлечь в союзники, потому что они и сами страдали от пут социалистического режима.

Новая политика распространилась за пределы сельского хозяйства. Хотя из 1,2 млрд китайцев две трети все еще живут в деревнях, доля занятых в сельском хозяйстве быстро уменьшается10. За период 1978— 1996 годов этот показатель сократился с 75 до 50%. Японии на аналогичное изменение потребовалось 60 лет. К тому же из-за строительства жилья и деловых зданий уменьшилась площадь сельскохозяйственных земель. Благодаря надолго отложенной индустриализации страна смогла воспользо - ваться преимуществами новых технологий, делающих возможным создание дешевых производств на дому. Под покровительством местных властей начали возникать новые производства, преимущественно потребительских товаров. Многие из них развились из колхозных ремонтных мастерских коммунистического периода. Сегодня в Китае около 2,5 млн таких предприятий, на которых работает более 125 млн человек. Последние 15 лет они наращивали объем производства на 20% в год, вдвое быстрее, чем в среднем по стране.

В Китае граница между государственным и частным не столь отчетлива, как на Западе. Высокопоставленный чиновник, помогающий компании пробраться через лабиринт коммунистических запретов и рогаток в обмен на долю в собственности, «коррумпирован», но лишь сточки зрения людей Запада. Что прикажете думать о «члене коммунистической партии», чье имя названо в статье Wall Street Journal, у которого в Шанхае компания по оформлению интерьеров «за три года расширилась с 9 работников до 1200», а сам он в 1997 году заявил: «Если попасть "точно в десятку", рынок откроет все ворота»523? Многие фирмы, принадлежащие Народно-освободительной армии, — некоторые из них настолько эффективны, что продают изготовляемые ими потребительские товары через торговые сети Nordstrom, K-Martn Wal-Mart, в том числе игрушки, спортивные товары и рыбу для ресторанов быстрого питания, — это гибриды, неизвестные на Западе524.

Система позволила правительственным функционерам одновременно и использовать свое политическое влияние, и преследовать собственные финансовые интересы. Сначала это подстегнуло правительство и послужило ему хорошим стимулом для преодо - ления оцепенения, созданного коммунистическим регулированием и запретами. Но проблема заключается в том, что комплот из бизнесменов и чиновников способен употребить свое влияние для удушения конкуренции. Это как если бы руководитель Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов смог заняться производством сигарет, а затем напустил бы свое ведомство на конкурентов, предоставив иммунитет собственной компании. Трудно представить, как подобная система может избежать самой пагубной монополизации.

Новый опыт Китая заставляет нас также пересмотреть свое понимание роли местных властей. Говорят, что в Китае предприятия, принадлежащие местным администрациям, ближе всех к идеалу рыночной экономики. В отличие от традиционных государственных предприятий, они не в состоянии выжить, если их расходы окажутся выше доходов. Зачастую они имеют деловых партнеров в Гонконге и на Тайване, а их продукции приходится выдерживать мировую конкуренцию. Что до отсутствия экологического контроля, то Стив Мафсон написал в Washington Post: «Местные администрации, будучи главными совладельцами и надзорной инстанцией, сталкиваются с конфликтом интересов»19. Проще говоря, надзор и регулирование обходятся дорого, а прибыль этих предприятий нужна для финансирования дорог, больниц и начальных школ. Для крестьян, которые только-только вышли из состояния крайней нищеты, эти удовольствия дороже одобрения агентства по охране окружающей среды.

На национальном уровне сохранились традиционные государственные предприятия, использующие труд от 75 до 100 млн рабочих. Однако к 1997 году их доля в совокупном производстве страны быстро снижалась, а предоставленные им субсидии составляли миллиарды долларов. В качестве центров занятости они составляют значительную часть сохраняющегося влияния коммунистической партии. Их приватизация — политически рискованный шаг, оставляющий без работы миллионы людей. Тем не менее на съезде партии в 1997 году председатель Цзян Цзэминь объявил, что число подобных предприятий будет резко сокращено. Слово «приватизация» не было произнесено. Предприятия будут акционированы, а компании станут "публичными"»20.

Нет сомнений, что впереди страну ждут большие трудности. New York Times отметила: когда старый завод, руководство которого назначено местной администрацией, превращают в акционерную корпорацию, «новые хозяева могут захотеть уволить рабочих и переоборудовать предприятие для выпуска конкурентоспособной продукции». Если так, «будет ли местный руководитель коммунистической партии сидеть сложив руки и глядеть, как сотни рабочих вышвыривают за ворота? » Или он заявит, что безработица и без того уже слишком высока и что «увольнения угрожают "стабильности", поскольку в Китае нет системы социального обеспечения?»21

Но страна уже сделала многое из того, что прежде считалось невозможным, и представляется, что она намерена продолжать движение к процветанию. Если распродажа государственных активов пройдет по плану, это будет крупнейший акт приватизации в мировой истории, рядом с которым то, что было сделано, например, в Англии в 1980-х годах, покажется пустяками. Порази- телен контраст с тем, что одновременно происходит в Европе. За несколько дней до объявления о приватизации почти 130 ООО государственных фирм в Китае французское правительство признало, что не в состоянии добиться приватизации части единственной компании, Air Prance, при всей насущной необходимости подчинить бюджетные параметры критериям принятия страны в евро - пейский экономический и валютный союз.

Вей Цзиншен, один из ведущих китайских диссидентов, годами писал из-за решетки, что экономическая модернизация невозможна без демократии. В ответ власти ненадолго выпустили его из тюрьмы в 1993 году. Ему организовали тур в Еіекин, где он не бывал с 1979 года. «Изменения огромны, — признал Вей. — Из - за них я чувствовал себя в Пекине как турист, я стал чужаком в своем родном городе» “.

Произошедшие в Китае за последние 20 лет грандиозные изменения убедительно продемонстрировали, что экономический рост не нуждается в демократии, по крайней мере такой, какую мы знали в XX веке. Надо сказать, что с 1988 года в Китае существует некое подобие демократии на уровне деревень. Когда в двух провинциях прошли выборы без формального утверждения кандидатов коммунистической партией, издание China Strategic Review назвало их «принципиальным прорывом»525. Но важный момент заключается в том, что радикальная экономическая реформа, и в

Fred Hiat, "The Skyscraper and the Bookstore," Washington Post, June 1,

1997.

«Деревенские выборы не являются свидетельством настоящей демократии, — сообщил Сет Фейсон. — Они всегда проводятся под контролем местной организации коммунистической партии». Но Томас Фридмен полагает, что они «свидетельствуют о переходе Китая от грубого авторитаризма» к «менее грубому». Он процитировал Аарри Дайамонда, бывшего в марте 1998 года наблюдателем на местных выборах: они свидетельствуют о том, что «Китай переходит на новый этап развития, когда отдельные лица, группы, деревни и предприятия» имеют больше возможностей для «выражения своих интересов и опасений». Seth Faison, New York Times, March 29, 1998; Thomas L. Friedman, New York Times, March 14, 1998; X. Drew Liu, "A Harbinger of Democracy," The China Strategic Review (May/June 1997): 50.

том числе фактическое восстановление частной собственности, стала в Китае реальностью без участия демократических институтов: всеобщего избирательного права, свободы собраний, свободы слова, политической конкуренции и организованных групп избирателей, использующих свои голоса как инструмент давления.

По сути дела, успех китайских реформ опровергает западную сентенцию, что от режима, лишенного таких институтов, не может исходить ничего хорошего. Нет сомнений, что Вей Цзиншен получил свои представления о политической теории из западных текстов. Посткоммунистическая Россия более тщательно следовала западным рекомендациям. В ней были политические партии, выборы и сверхактивный парламент, получивший право перераспределять намного раньше, чем появился экономический пирог, который можно было бы поделить. Отсюда следует, что установление демократии одновременно с экономическими свободами или даже раньше их является лишь рецептом порождения конф - ликта. Мы этого не понимали, потому что основательно подзабыли собственную экономическую и политическую историю.

Китай следовал курсом, уже успешно пройденным другими тер - риториями, населенными китайцами, — Тайванем, Сингапуром и Гонконгом. Они тоже достигли процветания и самых высоких в мире темпов экономического роста в отсутствие демократических институтов. Когда в 1997 году Гонконг был передан из британской юрисдикции в китайскую, его исторический опыт в целом интерпретировался неверно. Оплакивая конец демократии, забывали упомянуть, что она началась только в 1995 году. До этого, как отметил бывший помощник министра обороны США Чарльз Фримен, британцы на протяжении более чем 140 лет «не выказывали желания смягчить свою благожелательную диктатуру, наделив гонконгских китайцев политическими правами. Губернатор колонии назначал членов гонконгского законодательного совета, отстаивал свое право разрешать или запрещать политические собрания, отслеживал признаки антигосударственных настроений в печати, а порой и отправлял за решетку редакторов, недовольных британским правлением»2''.

Ученые давно отметили тесную взаимосвязь между демократией и процветанием, но не всегда правильно толковали связь между причиной и следствием. Обычно процветание влечет за собой демократию, как это недавно продемонстрировали Чили, Тайвань и Южная Корея. Но отсюда не следует, что режим обречен на процветание, если дать людям право голоса, особенно если это право голоса навязано международными организациями или предоставляющей помощь внешней силой. В таких случаях демократия бывает показной и почти заведомо недолговечной. «Демократии, возникающие в бедных странах и порой насаждаемые извне, обычно длятся недолго», — написал Роберт Барро из Гарварда526.

Более взвешенное понимание взаимосвязи между демократией и богатством продемонстрировал в 1959 году социолог Сеймур Мартин Липсет. «От Аристотеля до наших дней, — отметил он, — люди доказывали, что только в богатом обществе, в котором сравнительно немногие живут в настоящей бедности, может возникнуть такая ситуация, когда масса населения будет принимать разумное участие в политике и при этом выработает самообладание, необходимое, чтобы не поддаться призывам безответственных демагогов»527. Иными словами, демократия — это следствие процветания, а не наоборот.

Используя математические методы, профессор Барро недавно показал, что экономический рост ускоряется, когда уровень демократии «низок», и замедляется при достижении умеренного объема политической свободы. Причина, полагает он, в том, что зарождающаяся демократия способна умерить деспотизм власти, но при расширении демократии «дальнейшее увеличение политических свобод мешает росту и инвестициям из-за обострения борьбы за перераспределение дохода». Он утверждает, что в таких местах, как Чили, Тайвань и Южная Корея, политическая либерализация «уже достигла уровня выше точки максимизации роста»20.

Путаница в вопросе о соотношении между экономическим ростом и демократией возникает из-за того, что недемократические режимы могут двигаться в любом направлении. С одной стороны, они могут уважать права собственности и поощрять экономический рост. Отсутствие организованных деловых групп делает движение по такому пути более легким, чем в полноценных демократиях. Более того, экономический рост повышает уровень довольства в обществе и хотя бы на время оставляет без политической поддержки тех, кому перекрыт доступ к власти. С другой стороны, недемократические режимы порой просто плюют на все заботы об экономике. Правители, не тревожась о следующих выборах, могут обогащаться, разграбляя богатство и отправляя добычу на счета швейцарских банков. Этот путь избрали многие страны «третьего мира». Разве можно предсказать, какой путь выберет недемократический режим? «Похоже, что у нас нет теории, позволяющей предсказать характер диктатуры», — замечает Барро528.

Сегодня в кругах, близких к международной политике, существует тенденция представлять демократию как волшебный шатер, который можно развернуть на бесплодной земле тирании и сделать жизнь там лучше. Точка зрения США напоминает взгляды освобожденного китайского диссидента: западные демократии процветают, а значит, только демократия может принести процветание. Как заметил в 1996 году репортер New York Times, для четырех поколений американцев политика поощрения демократии в других странах была «эквивалентом яблочного пирога»529. Государственный департамент использует демократию как значимый критерий соблюдения прав человека. В обзоре положения с правами человека за 1995 год госдепартамент объявил Китай «авторитарным государством», в котором коммунистическая партия «монополизировала право принимать решения». Это не точно, потому что право принимать значительную часть решений, которые люди принимают в хозяйственной сфере, — что, как и где сеять, выращивать, собирать и продавать — было делегировано народу. Точка зрения госдепартамента верна только в том случае, если считать, что жизнь состоит из одной лишь политики.

Время от времени мы слышим голоса несогласных. Прожив три года в Африке в качестве корреспондента Washington Post, Кейт Ричбург написал книгу « За пределами Америки: Черный че - ловекв столкновении с Африкой» (1997). Он отметил, что демократия — «расхваленное» решение, навязываемое профессорами и специалистами по Африке, которые натаскивали его перед отъездом за рубеж. Но, освещая одни африканские выборы за другими, он увидел, что от них больше вреда, чем пользы, потому что они позволяют «диктаторам обеспечить себе новую ауру легитимности». Прежде чем проводить выборы, заключает он, нужно изменить конституции, ограничить властные полномочия президентов, поставить полицию и службы безопасности под не-

и * 29

политическим контроль, усилить роль парламентов и судов»

Слово «демократия» часто используется как краткое обозначение западной формы правления. Но творцы американской конституции знали, что голосование — далеко не достаточная гарантия хорошего правительства. Оно не способно предотвратить диктатуру. От Азербайджана до Бенина, от Сербии до Судана все диктаторы научились обеспечивать свое переизбрание. Арафат провел безальтернативные выборы и легитимизировал себя в качестве правителя Палестины, за что и был вознагражден международным сообществом. В пользу демократии нужно сказать, что собрание народных представителей — это лучший способ контроля и ограничения власти. Но демократию следует рассматривать как средство, а не как цель, а голосование — как государственный акт, а не как всеобщее право. Утверждение о том, что цели демократии достижимы только в условиях всеобщего избирательного права, совсем недавнего происхождения и весьма сомнительно. Парламентские реформаторы XIX века ничего подобного не говорили.

В Британии до 1832 года право голоса имел только один из двенадцати взрослых мужчин. К 1867 году это право было уже у одного из семи. Следовательно, в период наивысшего величия Британии демократия была ограниченной. Участие в выборах считалось не правом, а привилегией. Избиратель временно становился государственным деятелем. Консервативные противники парламентской реформы понимали, что всеобщее избирательное право ставит под угрозу права собственности. Их обоснованно тревожило то, что в словах «демократия» и «демагогия» общий корень. Это отмечал Давид Рикардо, недолгое время бывший членом парламента. Будучи сторонником расширения избирательного права, он тем не менее написал в 1818 году, что права собственности настолько важны для хорошего правления, что он согласился бы «лишить права голоса тех, кому обоснованно приписывают намерение захватить [права собственности]»30.

Хотя всеобщее избирательное право можно считать полезным во многих отношениях, оно едва ли помогает защите собственности или материальному процветанию. Противники парламентской реформы видели, что логика реформы ведет к свертыванию экономических свобод. В XX веке Британия быстро скатилась в этот уклон. В США откат совершился в 1960-х годах. Формулировка принятого в 1965 году закона об избирательных правах привела бы в ужас не только консерваторов, но и либералов XIX века. Закон объявил незаконными требования к из-

лП David Ricardo, Works and Correspondence ofDavid Ricardo, ed. Piero Sraffa (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1 962), 5: 501. Относительно опасности парламентской реформы см.: Walter Bagehot, The Coiiected Works of

Waiter Bag ehot, ed. Norman St. John Stevas (London: The Economist, 1974), 6- 1 81 -3 79.

бирателям «продемонстрировать способность читать, писать, понимать иди истолковывать любой вопрос» или продемонстрировать «знание чего бы то ни было». Из-за того что ценз грамотности неправомерно использовался для целей расовой дискриминации, отмену этого ценза сочли лучшим методом борьбы с дискриминацией.

Вряд ли нам следует навязывать другим странам систему — право голоса для всех взрослых, которой у нас в самом начале не было. В странах, где экономические свободы и материальный достаток еще в новинку, всеобщее избирательное право может привести скорее к конфликту, чем к миру и процветанию. Политика навязывания подтверждает правильность упрека сингапурского политика Ли Кван Ю, который сказал, что западные люди «навязывают свою систему без разбора всем обществам, в которых она не будет работать»530. Эрнандо де Сото отметил, что в странах «третьего мира» в отсутствие правильных законов люди не могут получить право собственности на землю и поэтому строят дома в обратном порядке: сначала мебель, потом крыша и только потом стены. И точно так же законы конституционной архитектуры требуют, чтобы политические преобразования осуществлялись в правильной последовательности. Начиная со всеобщего избирательного права мы почти заведомо обрекаем на хаос экономическую жизнь. Обнадеживает то, что недавно редактор журнала Foreign Affairs поддержал эти аргументы, из чего можно сделать вывод, что общая точка зрения на эту проблему меняется531.

Не всегда признают, что Китай во многом повторил порядок политических событий, разворачивавшихся в истории Западной Европы: сначала авторитарный режим терпимо относится к тем экономическим отношениям, которые способствуют процветанию, и использует власть, чтобы охранять накапливаемые богатства от организованного разграбления. С ростом богатства демократия расширяется. Ограничение демократических свобод может идти на пользу экономическим свободам и правам собственности. Демократия не беременность: страна может быть немного демократичной. В нашем случае «немного» — это куда лучше, чем «полностью». В любом случае людям мало пользы от права голоса, если они лишены права владеть собственностью. А когда права собственности надежно защищены, право голоса увеличит сумму человеческого счастья, но совсем не намного.

( )

Всемирный банк в своих отчетах начал обсуждать права собствен - ности, особенно в связи с экологическими проблемами. Так что со времен моего выступления на собрании за ланчем имеется некий прогресс. Сегодня все больше людей признают фундаментальную роль прав собственности в развитии. Окрепло понимание того, что экономическая эффективность зависит не от абстрактных «факторов производства», а от политических структур, обеспечивающих защиту экономических свобод.

Не ранее чем в последнее десятилетие впервые была предпринята попытка создать индекс экономической свободы, чтобы измерять ее наличие или отсутствие во всех странах мира. Самый значительный из подобных проектов был предпринят институтом Фрейзера в Ванкувере, Британская Колумбия, а его результаты были опубликованы в 1996 году под заголовком «Экономическая свобода в мире, 1975—1995». На реализацию проекта ушло десять лет, а участие в нем принимали десятки экономистов, в том числе три нобелевских лауреата (Милтон Фридмен, Гэри Беккер и Дуглас Норт). К 1997 году, когда было опубликовано приложение, в проекте участвовали уже 47 институтов со всего мира. Индекс измерил экономическую свободу в 115 странах. Во введении авторы написали: «В экономически свободном обществе основная функция правительства состоит в защите частной собственности и в обеспечении стабильной инфраструктуры для системы добровольного обмена. Когда государству не удается защитить частную собственность, когда оно изымает ее без полной компенсации или устанавливает ограничения и проводит политику ограничения добровольного обмена, оно нарушает экономическую свободу своих граждан»532.

Фонд «Наследие» и нью-йоркский «Фридом-Хаус» тоже опубликовали индексы экономической свободы, используя немного другие критерии. Но наиболее подробное и исчерпывающее исследование проведено институтом Фрейзера. Оно выявило поразительную корреляцию между уровнем экономической свободы в разных странах, с одной стороны, и темпами экономического роста и доходом на душу населения — с другой. По уровню экономической свободы на первое место вышел Гонконг, а на второе Сингапур, и обе страны оказались почти в самом верху списка стран по размеру ВВП надушу населения. Внизу списка оказались самые деспотические страны мира (Алжир, Хорватия, Сирия, Бурунди, Гаити), и они же оказались в числе самых бедных стран. (Куба, Лаос и Северная Корея, занимающие нижние места в списке Фонда «Наследие», а также Сомали и Судан не были охвачены исследованием института Фрейзера.)

Сегодня в умах экономистов и политиков достаточно прочно утвердилось убеждение, что институциональная структура «оказывает существенное влияние на эффективность и темпы экономического роста», как писал экономист Джералд Скалли533. Обще - принятая точка зрения на эти проблемы изменилась так быстро, что кажется поразительным, что исследование, стоящее за этим утверждением, было опубликовано в журнале Journal ofPolitical Economy всего десять лет назад. Общества, написал Скалли, которые «опираются на частную собственность и доверяют распределение ресурсов рынкам, растут втрое быстрее» обществ, в которых «эти свободы урезаны». «Насколько мне известно, это было первое эмпирическое подтверждение этой зависимости». Спустя год рухнула Берлинская стена. Просто поразительно, что столь фундаментальная взаимосвязь между экономикой и политикой была установлена только в последний год президентства Рейгана.

Внимательный читатель, возможно, заметил, что если сформулированный ранее ключевой принцип верен, то приходится признать: Китай совершил невозможное. Речь идет об утверждении, что предшествует и что в отсутствие правильных

законов производительная хозяйственная деятельность маловероятна. Однако в Китае при начале реформ принцип верховенства права определенно не действовал. До некоторой степени закон приспосабливали к фактическому состоянию дел, в ответ на благотворные последствия стихийно зародившегося экономического развития. Если использовать нашу аналогию с бейсболом, перед нами случай, когда правила игры были приспособлены к игре. Именно на такое развитие событий давно рассчитывали такие экономисты, как Фридрих Хайек и Армен Алчиан, а такие, как Дуглас Норт, в конце концов отчаялись дождаться этого.

Однако представляется совершенно ясным, что случившееся в Китае было исключением. Причины найти нетрудно. Одна из них в том, что культурная революция породила анархию, позволив фермерам принимать собственные решения без чрезмерного вмешательства извне. Стремление приватизировать землю и обрабатывать ее силами своей семьи и ради своей семьи, стремление брать обязательства и выполнять их, а не ронять престиж было настолько сильным, что вековые институты собственности и договора смогли утвердиться без поддержки со стороны государственной власти и закона.

Но и с этим объяснением не все просто. Получается, что анархия порождает эффективность, а в большинстве случаев это явно не так. Миру известно множество примеров непродуктивной анархии. Достаточно вспомнить об опыте Судана, Гаити и Сомали. В этих странах из институционального вакуума ничего хорошего не возникло.

Очевидно, активного насаждения коммунизма хватило, чтобы на 30 лет задавить в Китае почти всю хозяйственную деятельность — достаточно вспомнить о миллионах убитых в ходе этого эксперимента. Но когда система рухнула и большинство народа перестало в нее верить, отсутствие верховенства права не стало препятствием для невиданно быстрого экономического развития Не возникло потребности в понимании общего права или римского права — и любой конкретной системы права.

Строго говоря, возник некий эквивалент частной собственности, и властям пришлось к этому приспособиться. Достаточно взглянуть на фотографии строительных площадок Шанхая, где в 1997 году работало 17% всех строительных кранов мира, чтобы понять: этот грандиозный выброс энергии не произошел бы при существовании угрозы того, что доходы будут экспроприирова-

35

ны государством и сложены в сундуки пекинского казначейства . Несколько раз государство, пожалуй, могло бы себе позволить подобную шалость, но если это войдет в привычку, экономическая деятельность остановится. Как ни называй систему, утвердившуюся в Китае, она не мешает людям создавать богатство.

В других странах, и в особенности в посткоммунистической России, ничего подобного не было. Политикам этой страны тем не менее было совершенно ясно, что для восстановления экономики необходимо вновь учредить частную собственность, даже если не удастся провести изменения желательным образом. Стоит только прочесть замечания Егора Еайдара, который во времена

Robert G. Kaiser, 'China Rising. Is America Paying Attention? " Washington Post, October 26, 1997. Орвил Скелл написал в The Nation, что путь от аэропорта до

Шанхая «погружает тебя в один из американских школьных учебников 1930-х годов, в которых хвастливо изображались футуристические пейзажи, заполненные дымящими трубами, поездами, мчащимися к далеким горизонтам, над которыми проносятся самолеты, и автомагистралями, проложенными в чаще небоскребов». Orville Schell, "Twilight ofthe Titan China - The End of an Era " The Nation, July 17/2 4, 1995, 84.

Горбачева был экономическим редактором журнала «Коммунист» и обозревателем газеты «Правда», а позднее министром экономики у президента Бориса Гльцина: « Несмотря на все про - исходившие в Гвропе войны и катастрофы, современная цивилизация стала возможной здесь потому, что европейские народы более десяти веков жили оседлой жизнью — здесь не знали ни больших миграций, ни нашествий кочевых племен, зато была длительная традиция передачи по наследству общественного положения, имущества и земельной собственности. Возникло и за многие столетия окрепло наследственное право на землю. Гвро- па, обитаемая оседлыми народами, стала источником бессчетного множества новшеств, заложивших основу ее цивилизации, давших рост гигантскому подъему материального и духовного богатства во второй половине этого тысячелетия. Воздействие этой культуры ощущаешь физически, когда бродишь по университетским городам Германии или Британии, где культурная почва никогда не подвергалась полному уничтожению, а, напротив, усердно возделывалась сменявшими друг друга поколениями»30.

За последние десять лет российские официальные лица, ученые и писатели произнесли немало подобных слов во славу частной собственности. Собственно говоря, мало кто высказался об этом с такой же проницательностью, как Гайдар, на самом Западе, где если когда-то и понимали все это, то давно забыли. И тот факт, что они были произнесены журналистом «Правды» и внуком героя Гражданской войны, является знаком поразительных перемен, свидетелями которых мы были недавно. «Читая Адама Смита и других западных экономистов, — пишет Дэвид Ремник, — Гай- дар понял, что единственный путь к созданию сильного правового порядка и процветающей экономики состоит в том, чтобы сделать частную собственность, преданную анафеме при большевиках, драгоценным сокровищем русского народа»37.

Гайдар пробыл на посту министра экономики всего два года. Магазины наполнились товарами, очереди исчезли, но галопирующая инфляция и политические раздоры сделали его уход неизбежным. Трудности, с которыми столкнулась Россия после 1991 года, показали, сколь велик бывает разрыв между умственным пониманием того, что нужно сделать, и реализацией этого на практике. Русский опыт еще раз напоминает нам, что в политике важно не только делать правильные ходы, но еще и делать их в верной последовательности.

лГ| David Remnick, Resurrection: The Struggle for a New Russia (New York: Random

House, 1997), 44-45.

J' Ibid., 45.

Можно тем не менее рассчитывать, что в скором времени Россия найдет «нормальный путі», к которому стремился Гайдар. В других частях мира огромные перемены происходили менее бурно. Возможно, мы действительно были свидетелями «фундаментальной смены идей», описанной Дэниелом Ергиным и Джозефом Станиславом в «Командных высотах», в результате которой идеи, «несомненно бывпие на периферии, быстро заняли центральное место и теперь руководят восстановлением экономических систем в разных часях земного шара»3/ От Британии до Новой Зеландии, от Чехии Перу и Чили приватизация стала фактом во всем мире, и обратить это развитие вспять не так-то просто.

Мексика еще не оправиласл от затянувшегося романа с соци - ализмом, и в ней еще не утвердился принцип верховенства права. К 1997 году реформа коллекттвистского сельского хозяйства еще не вышла из стадии разговоров «В Мексике, — написал Альваро Варгас Ллоса, руководитель лшдонского бюро газеты, — права собственности, ключевого института для любого общества, вряд ли могут быть осуществлены, юка не изменена статья 27 конституции, устанавливающая, чтз «народ» является собственником всей земли. Объявленная реформа коллективных хозяйств, ejido, не наделила крестьян правамисобственности»39.

Американцы, сетующие на нелегальную иммиграцию в США миллионов мексиканцев, вмесо укрепления пограничной охраны и строительства забора между \вумя странами могли бы заняться ущербными институтами Ме>сики, которые порождают и бедность, и массовую эмиграцию Подавляющее большинство этих людей предпочли бы остаться у себя дома, но там невозможно найти работу. Самая важная причина в том, что у них нет надежных прав собственности ж землю. Это концентрирует власть в руках элиты, а страна остается в нищете. На выборах в законодательное собрание в 1997 п/у Мексика продвинулась к настоящей демократии, и будет интфесно посмотреть, удастся ли наконец преобразить страну. Не более всего мы должны надеяться на то, чтобы правящие классыпришли к пониманию институциональных корней собственныхтрудностей.

Происходящие в мире изменения позволяют надеяться, что ждать осталось недолго. Стол?тний социалистический эксперимент завершен. В то же время лир начинает ценить преимущества, даваемые политическими Лправовыми институтами, которые США, к своей выгоде, унаследовали и хранили — правда, далеко не в лучшем виде — на протяжении двухсот лет. Можно только дивиться тому, что в XX веке, когда Америка достигла наибольшего влияния на мир, ее правящие классы зачастую имели лишь смутное представление о том, как действуют эти институты, так что они не смогли ничего объяснить другим или передать их другим странам. Впрочем, мир и сам начал их заимствовать. Больше всего обнадеживает то, что за восемь лет, прошедших со дня моего выступления во Всемирном банке, интеллектуалы повсеместно приблизились к пониманию того, что широко распространенное и защищенное владение частной собственностью — непременное условие процветания.

<< |
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава 21 КИТАЙ, СОБСТВЕННОСТЬ И ДЕМОКРАТИЯ:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -