<<
>>

ЛАНГОБАРДСКИЕ И ВИЗАНТИЙСКИЕ ОБЛАСТИ ИТАЛИИ ДО ЗАВОЕВАНИЙ КАРЛА ВЕЛИКОГО

1. Лангобардская Италия в правление Ротари. 2. Первые признаки экономического возрождения во времена Лиутпранда и Айстульфа, города. 3. Денежная система лангобардской Италии.

Натуральное хозяйство и товарное хозяйство. Торговля с византийской Италией (Комаккьо). 4. Купцы и свободные ремесленники в городах: городское и поместное ремесло. Корпорации. 5. Хозяйство византийской Италии в VII—VIII веках. 6. Возникновение Венеции и ее торговля до конца VIII века

1. Явившись в Италию, лангобарды расположились здесь лагерем, подобно вражескому войску. Однако их расселение отчасти утратило свой военный характер, когда отряды лангобардов распространились по всему полуострову, когда герцоги и гастальды обосновались в городах и вступили в непосредственные сношения с латинским населением, когда в царствование Агилульфа (591—616) увеличилось число лангобардов, перешедших из арианства в католичество, когда, наконец, было заключено первое перемирие между лангобардами и византийцами. Впрочем, после смерти Агилульфа, когда опять одержала верх национально-арианская партия, верная прежней вере и традициям предков, расселение лангобардов вновь приняло ярко выраженный военный характер.

Последним и наиболее влиятельным представителем этою направления был Ротари, который с удвоенной энергией возобновил войну против византийцев и издал в 643 году эдикт, где впервые было сведено, систематизировано и дополнено обычное право лангобардов. Этот эдикт, носящий название эдикта Ротари, представляет собой единственный (если не считать кратких данных, сообщаемых Павлом Диаконом, и очень немногочисленных грамот частных лиц) достоверный источник, который дает сведения, правда очень поверхностные и несовершенные, об учреждениях лангобардов и их общественном строе после завоевания Италии, а косвенно и о положении самой Италии в этот первый и наиболее темный период лангобард- ского господства.

Почти половина статей эдикта (а их всего 388) посвящена уголовному праву; эти статьи содержат чрезвычайно подробно разработанную шкалу денежных штрафов за преступления и имеют своей целью заменить кровную месть денежным штрафом, размер которою зависит от тяжести преступления и от социальною положения пострадавшего.

Этот закон рисует достаточно полную картину общественного строя лангобардского народа в течение тех 75 лет, которые прошли с момента его вторжения и до издания эдикта. При чтении эдикта прежде всею бросается в глаза чисто военный характер народа- завоевателя: ею основную массу составляют свободные, само название которых (arimanni, exercitales) показывает, что эти люди входили в состав войска. Народное собрание, которому принадлежали, по крайней мере формально, все верховные права, отождествляется с общим собранием вооруженных воинов.

Над слоем свободных людей возвышается сравнительно немногочисленная группа знати (adalingi) — потомков древнейших родов. Из ее среды народное собрание избирает короля, герцогов, сотников, десятников, то есть предводителей различных подразделений войска, которые после окончательного поселения на полуострове, кроме военных функций, приобрели также административную и судебную власть над населением той территории, где они обосновались.

Как это свойственно древнему германскому устройству, ариманны были не только воинами, имевшими право участвовать в народном собрании, но и земельными собственниками. Их владения сильно отличались друг от друга по своим размерам, однако, как правило, все ариманны заставляли своих зависимых людей обрабатывать земли, а сами занимались лишь войной и охотой.

Высшей категорией зависимых людей были альдии или литы, обладавшие личной свободой, но не входившие в состав войска и лишенные всех политических прав. Можно сказать с почти полной уверенностью, что альдии принадлежали к варварским племенам, подчиненным лангобардами до завоевания Италии; побежденные римляне, очевидно, не входили в число альдиев.

На более низкой ступени, чем альдии, стояли рабы самых различных категорий. Высшее место среди рабов занимал раб, специализировавшийся в каком-либо ремесле, опытный и искусный (servus ministerialis proba- tus et doctus), за убийство которого следовало заплатить штраф в 50 золотых солидов (по 3,89 грамма золота в каждом солиде), в то время как штраф за убийство альдия составлял 60 солидов.

На той же ступени, что и раб-министериал, находился раб — старший свинопас, у которого было два, три или более помощников (magi- ster porcarius, qui sub se discipulos habet duo aut tres aut amplius). Министериал (ministerialis), находившийся под началом «искусного и опытного министериала», оценивался лишь в 25 солидов, раб, возглавлявший пастухов, пасших коз, раб, под начальством которою находились пастухи, пасшие овец, старший волопас, также обслуживавший господское хозяйство (sala), а равным образом раб, сидевший на участке земли (servus massarius), — все они оценивались в 20 солидов; на низшей ступени стояли раб, зависевший не от свободного собственника, а от мас- сария — раба, сидевшего на земле (servus rusticanus qui cum massario est), а также помощники старших пастухов, пасших овец и коз, оценивавшиеся в 16 солидов.

Эдикт Ротари позволяет прийти к выводу, что приобретенные лангобардами в Италии земельные владения делились на две части: первую из них составляла sala (называвшаяся также sundrio), которая соответствовала господской земле (pars dominica) сальтуса или римской виллы. В ее центре находились господские строения и мастерские, в которых работали рабы, специализировавшиеся в различного вида ремеслах. Однако, в отличие от территории римской виллы, большая часть господской земли в ланшбардском поместье была, повидимому, занята лесами: только этим обстоятельством можно объяснить, почему старшему свинопасу придавали особое значение по сравнению с другими пастухами (впрочем, о преобладании на протяжении двух столетий лесов прямо свидетельствуют источники).

Близ господской земли были расположены земли зависимых людей (так называемый massaricium), разделенные на участки, которые были, как правило, довольно большого размера, если массарии, сидевшие на этих участках, сами имели рабов. У нас нет данных, достаточных для того, чтобы сказать, насколько организация хозяйства на этих землях (начиная с правления Ротари) была близка организации крупных поместий римской императорской эпохи.

В самом деле, мы не знаем, какими видами ремесла занимались министериалы и для кого предназначались изготовляемые ими продукты, но хуже всего то, что мы не знаем, какое соотношение существовало между господской землей и землей, разбитой на участки массариев, а также — несли ли массарий и его рабы барщину на земле господина. Поскольку, однако, мы знаем, какими методами производилось размежевание и измерение полей (эти методы применялись уже задолго до того римскими землемерами), мы можем предположить, что экономическая организация крупной собственности у лангобардов, очевидно, мало отличалась от той, которая существовала в предшествующую эпоху и описание которой позднее мы вновь встречаем в источниках IX и X веков.

Эдикт Ротари почти ничего не говорит о том, в каком положении оказалось покоренное население; поэтому все, кто занимается историей лангобардской Италии, с давних пор вынуждены обращаться к двум широко известным и очень трудным для понимания отрывкам из произведений Павла Диакона, требующим весьма тщательного анализа. Несомненно, что положение побежденных римлян, в особенности сенаторов и всех крупных земельных собственников, было очень тяжелым в годы завоевания и, может быть, еще тяжелее в период междуцарствия, который продолжался десять лет. Число римлян значительно сократилось после резни, учиненной лангобардами, а также благодаря тому, что многие римляне бежали в города, которые были укреплены и защищались византийцами, или на территории, реже подвергавшиеся ланго- бардским набегам. Позднее, когда при Аутари и Ротари лангобарды вновь предприняли наступление, имевшее целью завоевание новых областей, опять начались избиения римлян и их бегство.

Однако именно потому, что лангобардское завоевание носило ярко выраженный варварский характер, оно не смогло оказать более серьезного и длительного влияния на местное население. Ибо в данном случае не может быть и речи о переселении многочисленного народа, который снялся с места в поисках новых земель, и поэтому стремился занять место прежних жителей или как бы надстроиться над ними, обратив иіх в рабство. Перед нами воинственные племена, для которых война пред-

12 Зак 1587 Дж Луццатто 177

ставляет собой наиболее прибыльное и наиболее почетное постоянное занятие и которые в первый период после вторжения, а также во время последующих завоеваний живут главным образом грабежом. Даже в тех местностях, где они переходят к более оседлому образу жизни, они представляют собой войско, оккупирующее вражескую территорию; их собственные роды (фары) располагаются вне и большей частью далеко от городов; они всегда готовы к войне и живут за счет покоренного ими местного населения. Поэтому взаимоотношения между римским населением и победителями введены в рамки закона только в одном отношении, в отношении обязанности покоренного населения снабжать съестными припасами войска победителей, занявших страну, а также обеспечивать их жильем. Последнее достигалось посредством института (может быть, временного) hospitalitas, ставшего уже традиционным: свободные землевладельцы (там, где они уцелели) или же, чаще, колоны обязаны были предоставить лангобардам одну треть своих домов и треть урожая со своих земель. Огромных земельных владений римского фиска и не менее обширных владений представителей высших сословий (тех, которые были истреблены или бежали) было более чем достаточно для того, чтобы ланго- бардские короли, герцоги и вся знать стали крупными землевладельцами. Не исключена возможность, что во времена Аутари простым exercitales — рядовым свободным членам племени — также были предоставлены земельные наделы: вместо получаемой ими ранее одной трети урожая они получили треть земель, конфискованных у римлян.

В остальном же лангобардские правители в период от времен Альбоина и до правления Ротари не проявляли, повидимому, никакого интереса к тому, в каком положении находится покоренное население, и предоставляли римлянам решать их внутренние дела, согласно их собственным законам и обычаям. Можно почти с полной уверенностью сказать, что римские государственные учреждения, как провинциальные, так и муниципальные, сразу же прекратили свое существование, так как исчез тот социальный слой, из среды которого ранее рекрутировались должностные лица империи; исчезновение этих учреждений, пребывавших на протяжении трех веков в состоянии глубокого упадка, ускорило также то обстоятельство, что города в большинстве своем были разрушены или находились в состоянии запустения. В лучшем случае могли уцелеть некоторые второстепенные магистратуры, такие, например, как должность куратора (curator), надзиравшего за городским рынком, и, может быть, отдельные коллегии, в которые, по распоряжению властей, были объединены ремесленники, поставлявшие все необходимое для снабжения города

2. Экономическое положение лангобардской Италии,, каким его рисует эдикт Ротари, заметно изменилось и улучшилось восемьдесят лет спустя, когда Лиутпранд,. а затем Рахис и Айстульф завершили дело, начатое их предшественником.

Повидимому, тот факт, что до нас дошло множество источников, рисующих экономическое состояние Италии с конца VII века и позднее, когда экономика страны была более развита, объясняется чисто случайным обстоятельством—сохранением относящихся к этому периоду грамот некоторых монастырей и епископств. Однако уже то обстоятельство, что появилась возможность лучше хранить нотариальные и судебные акты, которые в предыдущий период подверглись полному уничтожению, в какой-то степени знаменателен сам по себе. Прогресс экономики отражается также в общем тоне нового законодательства и отдельных законодательных распоряжений. К ним относятся, в частности, распоряжения, где говорится о римлянах, живущих по своим законам, о торговцах (negotiators), зачисляемых в войско, и вообще о градации свободного населения, обязанного нести военную службу уже в зависимости не от своего социального происхождения, а от экономического положения. К числу причин, обусловивших прогресс экономики, нужно отнести следующие: длительная передышка между завоевательными войнами, а также набегами народа-завоевателя; установившиеся, по крайней мере временно, мирные отношения между лангобардской и византийской частями Италии (эти периоды мира позволили городам и поместьям внутренних областей Италии вновь принять участие, хотя бы косвенное — при посредничестве греческих городов бассейна Адриатики и Южной Италии, — в средиземноморской торговле); тот факт, что римляне и лангобарды жили совместно в одних и тех же городах, и, наконец, в первую очередь, деятельность церкви. После того как

Лангобарды бьілиі полностью обращены в католичество, а религиозные разногласия, вновь расколовшие в VII веке христиан Италии, ликвидированы, церковь восстановила во всех городах единую власть епископов, что значительно способствовало сближению обоих народов.

В эпоху Лиутпранда и Айстульфа прежде всего бросается в глаза возрождение городов, которые приобрели не только религиозные и административные, но и экономические функции, наличие наряду с поместным ремеслом городского ремесла, сохранение, а может быть, развитие денежного хозяйства.

В то время как многие города Венето и некоторые города Ломбардии и Лигурии были полностью разрушены или, по крайней мере, в такой степени пострадали во время вторжения, что в течение долгою времени не смогли вернуться к прежней деятельности, другие города, такие, как Павия, Пьяченца, Верона, Лукка, Пиза, Чиви- дале, Тревизо, либо остались нетронутыми, либо быстро восстановили свои укрепления. Разумеется, не следует думать, что города VII—VIII веков были по своему внешнему облику и по своей деятельности похожи на римские города эпохи Августа и Антонинов или на города средневековой Италии в эпоху их наивысшего расцвета. Источники часто сообщают, что внутри городских стен, окружавших, как правило, небольшое пространство, находились пахотные земли, луга, пастбища и усадьбы. Следовательно, четкою разграничения между деревней и городом более не существовало, сельское хозяйство частично вторглось в самый юрод. Тем не менее некоторые черты, присущие юроду, содействовали тому, что он вновь становится руководящим и ведущим центром. Как мы видели, в период владычества лангобардов, с момента вторжения, города стали прежде всего резиденциями высших должностных лиц: подобно тому как в Павии был королевский дворец (в этом дворце, а также вокруг нею жили придворные и все королевские должностные лица), так Чивидале, Верона, Иврея, Сполето и все остальные города, уцелевшие после завоевания, стали постоянным местом пребывания герцоюв и гастальдов. Епископы, власть которых — в этой власти слабые видели свою естественную защиту — распространялась преимущественно на остатки городского населения, находились вне бюрократической иерархии и, тем не менее, начиная с IV века постепенно приобретали во все более широких масштабах важные публичные функции, которые иногда признавались за ними даже официально. Непосредственно или через монастыри епиокоп помогал бедным, больным, странникам и в исключительных случаях оказывал содействие государственной власти в деле защиты горожан во время вражеских набегов или же во время чумы и голода. Сохранились довольно многочисленные упоминания, относящиеся главным образом к VIII веку, о странноприимных домах (xenodochia), возникших при участии епископа или благодаря щедрости частных лиц, которые совершали дарения или завещали свое имущество в пользу монастыря Некоторые из этих домов были созданы в городах или в непосредственной близости от них. Так, например, в течение небольшого периода времени — с 718 по 778 год — в Лукке и ее окрестностях существовало, насколько мы можем судить об этом на основании источников, по меньшей мере, шесть таких домов, часть которых не только предоставляла убежище иноземным путешественникам, но и оказывала помощь беднякам, вдовам и сиротам. Такие приюты, существовавшие, как нам известно на основании источников, в Лукке и прилегающей к ней территории, имелись также во многих мелких городах Сиенской Мареммы и вдоль всех дорог, которые с севера через Апеннины шли в Рим.

3. О том, насколько возросло значение некоторых городов лангобардской Италии, свидетельствует появление новых (начиная с правления Лиутпранда) монетных дворов, которые чеканили золотую монету — солид и тремиссе. Помимо широко распространенной монеты, чеканившейся в Лукке, постепенно появляются монеты Пизы, Павии, Милана, Сеприо, Мантуи, Пармы, Пьяченцы, Виченцы, Тревизо, а также монета, которая чеканилась на монетном дворе самостоятельного герцогства Беневента. Уже тот факт, что у лангобардов в последний период их господства возникла потребность в чеканке собственной золотой монеты, был верным признаком глубокого изменения их экономического положения, а также того влияния, которое оказали на лангобардскую Италию торговые отношения с византийской Италией и при посредстве последней с более развитыми областями греческого и арабского Востока. Действительно, самый факт появления за небольшой промежуток времени монетных дворов, которые вначале существовали, повидимому, только в Лукке и Павии, в десяти или более городах, очевидно, свидетельствует о том, что многие города, особенно Северной Италии, начинают с этого времени принимать активное участие в торговле.

Правда, нельзя отрицать, что крупные землевладельцы стремились производить в своих поместьях все необходимые продукты, не выходя, таким образом, за рамки так называемого натурального хозяйства. Можно считать, что эта эпоха 'была временем господства натурального хозяйства, для которого характерно отсутствие денежного обращения, отсутствие слоя профессиональных торговцев. Так, например, крупные собственники — фиск, наиболее могущественные епископы, самые большие монастыри — владели землями, разбросанными в разных районах, которые отличались друг от друга по характеру почвы и по климату; продукты, специфические для каждою района, перевозили зачастую на значительные расстояния. Так, все крупные церковные собственники Северной Италии имели, по крайней мере, по одной оливковой роще в районе озер и после завоевания лангобардами Равеннского экзархата нередко получали в пользование земли и соляные разработки на берегу лагуны Комаккьо, а Луккское епископство и другие церкви Тосканы приобрели соляные разработки на территории Вольтерры. Таким образом, крупные земельные собственники удовлетворяли свою потребность в отдельных продуктах, не прибегая к рынку. Некоторые из этих землевладельцев, стремясь использовать излишки производимых в их поместьях продуктов, устраивали в 'городе погреба (cellae), где хранили (или перерабатывали) часть своего урожая, предназначавшуюся на пропитание зависимых от них людей, живших в городе, на благотворительность, а зачастую также и на рынок.

Но наряду с хозяйством, которое исключало обмен или где обмен (в его натуральной форме) сводился к обмену продуктами между различными частями одного и того же владения, существовала внешняя торговля с отдаленными странами, происходившая при посредничестве профессиональных купцов. Для этой торговли были необходимы деньги как мерило стоимости и как платежное средство. Мир с Византийской империей, несмотря на то, что он длился очень недолго, имел решающее значение для развития внешней торговли лангобардской Италии, так как в период мира купцам приморских областей удалось проникнуть в города внутренних районов, расположенные в Паданской равнине иі на полуострове, завязать довольно оживленную торговлю с этими городами, доставлять сюда новые виды товаров и способствовать тем самым росту потребностей населения.

Что касается вопроса о торговле между Павией и городами побережья Тирренского моря (в частности, Пизой и Амальфи), то мы вынуждены здесь ограничиться гипотезой, что такая торговля, по всей вероятности, существовала При этом мы исходим из упоминавшихся выше источников, которые свидетельствуют о существовании многочисленных странноприимных домов (xenodochia), построенных вдоль «дороги франков» (via francigena) и вообще вдоль тех дорог, по которым чаще всего путешествовали паломники и купцы; мы исходим также из свидетельств источника, правда, горазда более позднего времени (этот источник называется «Honorantiae civitatis Раріае»), содержащего, тем не менее, неоднократные упоминания о лангобардской и франкской эпохе. Вполне достоверные сведения сохранились только о торговых отношениях с северным побережьем Адриатического моря. Договор 715 года между Лиутпрандом и городом Ко- маккьо, по существу, являющийся скорее привилегией, предоставленной королем Лиутпрандом купцам Комаккьо, торгующим на территории Лангобардского королевства, ставит этих купцов в особо благоприятное положение в отношении уплаты таможенных пошлин в различных речных портах по течению По и по некоторым его притокам, до портов Капо Минчо (современная Остилья?), Мантуи, порта, принадлежавшего Брешии (может быть, у слияния Ольо с По), Пармы, Порто д'Адда, Портодель Ламбро (который, повидимому, обслуживал Милан), Пья- ченцы. В каждом из этих портов находились должностные лица фиска (riparii), взимавшие портовые пошлины. Эти пошлины в целом были, очевидно, весьма умеренными и сводились к обязательству кормить у себя на корабле должностных лиц фиска, к уплате натурального побора (который носил название ripaticum и представлял собой определенную, вероятно, небольшую часть перевозимой соли) и к уплате денежной пошлины, называвшейся pali- fictura (в размере одного тремиссе, что равнялось 7з золотого солада, то есть несколько больше 1 грамма чистого золота).

Договор Лиутпранда касался торговли солью. Однако из самого текста договора видно, что купцы вместе с солью перевозили оливковое масло и перец. Не подлежит сомнению, что перец шел из Константинополя и портов Леванта; столь же несомненным является тот факт, что купцы ввозили в Италию и другие пряности, а также дорогие восточные ткани, издавна в значительном количестве прибывавшие в Равенну и другие города Италии, которые на протяжении трех веков поддерживали наиболее тесные сношения с Византией.

4. Торговля, оживившаяся благодаря связям с приморскими городами и принявшая отныне постоянный характер вследствие развития речного транспорта и появления городских рынков, которые впервые изредка, но вполне определенно упоминаются источниками, вызывает подъем слоя торговцев — negotiatores. В знаменитом законе Айстульфа (750 год) торговцы в первый раз выступают в качестве слоя, ' пользующегося значительным социальным весом. Устанавливая правила, согласно которым должны вооружаться различные слои горожан, лангобардский король делит торговцев на три категории, крупные купцы (maiores или potentes), за ними по размерам своего имущества следуют менее богатые купцы (sequentes), затем идут мелкие торговцы (minores). Король причисляет крупных купцов к тому же разряду, что и собственников земли, владеющих, по крайней мере, шестью участками земли (то есть шестью наделами зависимых крестьян); как те, так и другие обязаны вооружиться панцырем, щитом, копьем и явиться в войско верхом. Minores, мелкие местные торговцы, принадлежали, очевидно, к низшему классу свободного городского населения, представители которого вооружены только луком и стрелами.

В документах VIII века наряду с торговцами довольно часто упоминаются ремесленники, живущие в городе, вероятно около рынка; речь идет главным образом о золотых дел мастерах, живописцах, медниках, сапожниках, портных и мыловарах. Имеющиеся у нас данные позволяют предположить, что это свободные люди, которые частично были лангобардского происхождения и носили лангобардские имена, а частично были римлянами; все они работали, повидимому, по заказу покупателя.

Среди ремесленников наибольшей известностью пользовались magistri commacini, называвшиеся так или потому, что они происходили из Комо, или же, вероятнее всего, потому, что имели в своем распоряжении леса (machina), необходимые для постройки зданий. Их деятельность регулировалась законодательным актом, где уделялось особое внимание вопросам оплаты труда и строительной техники. По всей вероятности, речь идет о подрядчиках на строительных работах, получавших плату согласно точно определенному тарифу, сообразно выполненным ими работам; они назывались мастерами (magistri), подобно тому, как лица, работавшие у них в подчинении, называются в некоторых источниках учениками (discipuli). Уже сами эти термины — мастера и ученики, — а тем более тот факт, что Лиутпранд пожаловал кафедральному собору Пьяченцы ежегодный побор в размере 30 фунтов мыла, который платили королевскому двору мыловары этого города, заставляют нас предположить, что не только в византийской части Италии, но и в лан- гобардской ее части никогда не прекращалась деятельность ремесленных корпораций, существовавших в Поздней Римской империи. Такое предположение подтверждается значительно более достоверными известиями, содержащимися в приводившемся нами выше источнике — «Honorantiae civitatis Раріае», на которых нам придется остановиться позднее. Этот вопрос вызвал множество споров, и на него нелегко дать определенный ответ. Он важен для нас не с юридической точки зрения: его решение зависит от того, какое из двух противоположных представлений о характере хозяйства Италии в раннее средневековье следует считать правильным. В самом деле, если мы допустим, что даже в областях, завоеванных и окончательно занятых лангобардами, уцелели ремесленные корпорации, нам следует признать, что свободные городские ремесленники, производившие на рынок или же выполнявшие свою работу по заказу покупателя, никогда не исчезали в этих областях. Иначе говоря, придется допустить, что многие римские города не только уцелели, но и сохранили, пусть в незначительных масштабах, свои экономические функции, оставаясь центрами торговли и ремесленного производства. Следовательно, Италия, подобно другим странам Запада, где влияние Рима было наиболее сильно, даже в раннее средневековье в основном сохранила характерную для нее городскую цивилизацию, то есть осталась страной, где деревне никогда не удавалось занять господствующее положение; главным центром общественной жизни попрежнему оставался город.

Согласно утверждениям ученых, придерживающихся противоположной точки зрения, в лангобардскую эпоху, как и позднее при Каролингах и в феодальную эпоху, господствовало так называемое поместное хозяйство, то есть замкнутое домашнее хозяйство. Крупная собственность, почти полностью поглотившая к тому времени мелкие и средние свободные земельные владения, якобы смогла осуществить в пределах своей территории такое разделение труда, которое обеспечивало в основном натуральный характер данного хозяйства. Торговые сношения с внешним миром сводились к покупке соли, некоторых металлов и немногочисленных предметов роскоши.

Согласно этой теории, средневековые городские корпорации возникли на основе той. организации труда, которая существовала в таких самостоятельных в экономическом отношении крупных земельных владениях. Несвободные дворовые ремесленники (servi ministeria- les), работавшие в мастерских, расположенных в усадьбе сеньера, были организованы в группы в зависимости от вида их ремесла; такую группу возглавляло лицо, носившее название magister. Даже в городах, где существование мастеров, учеников, ремесленников засвидетельствовано источниками, как бы скудны они ни были, наличие ремесленников следует объяснять тем, что некоторые господские дворы были расположены не в деревне, а внутри городских стен. Итак, по мнению сторонников этой теории, не город со своим свободным ремеслом и торговлей экономически подчинил себе деревню, а поместное хозяйство распространилось на город.

Мы не сомневаемся, что обе эти теории, каждая из которых, кстати сказать, основывается на крайне ограниченном количестве источников, всегда будут находить и приверженцев и противников, однако первая из них гораздо более соответствует исторической действитель- ности. Даже в императорскую эпоху древнего Рима, как отмечалось нами, крупные поместья Италии отнюдь не представляли собой обособленных хозяйств, которые можно было бы сравнить с африканскими сальтусами и виллами Галлии и Британии. Несмотря на то, что начиная с II века богатые римляне располагали огромным количеством рабов, в крупных имениях чрезвычайно редко устраивались ремесленные мастерские, и ремесленные изделия попрежнему, как и во времена Катона, привозили сюда из города. Сельское хозяйство неизменно оставалось включенным в систему товарно-денежных отношений, центром которой являлся город.

Правда, военная анархия III века, вражеские вторжения, бегство населения от варваров, а также от сборщиков налогов, обезлюдение городов и деревень — все это очень тяжело отразилось на товарном хозяйстве, но не смогло уничтожить его полностью. Как в готскую, так и в лангобардскую эпоху продолжали чеканить монету; попрежнему шла торговля движимостью и недвижимостью; цены, чинш, заработная плата — все это уплачивалось частично в натуре, частично в денежной форме, причем достоверно известно, что в некоторых случаях деньги служили не только для того, чтоб в них выражалась цена продукта, но и реальным средством обмена, то есть продукт действительно оплачивался деньгами.

Так, в отличие от стран, расположенных по ту сторону Альп, в Италии полиптики и другие документы крупных монастырей очень редко рисуют картину самодовлеющего, замкнутого хозяйства, способного существовать в условиях полной изоляции от внешнего мира; следует при этом отметить, что все эти источники относятся к более поздней эпохе, когда феодальная система увеличила политическую мощь, а следовательно, и экономическую самостоятельность крупных светских и церковных собственников.

Правда, в источниках встречаются сведения о том, что около господского двора были расположены мастерские, где рабыни монастыря пряли и ткали, обслуживая нужды многочисленного населения, жившего на монастырской территории, а может быть, частично изготовляя также продукты на продажу; мы встречаем сообщения о сервах и колонах, которые уплачивали чинш необработанным железом или готовыми железными ремесленными изделиями или же несли извозную повинность со своим собственным скотом, перевозя продукты из одного господского двора в другой, даже и в том случае, если они далеко отстояли друг от друга. Однако такие примеры не только редки, но и относятся всегда к очень большим владениям, состоявшим, как правило, из отдельных разбросанных поместий, часто находившихся даже в разных районах. Следовательно, и в данном случае населению, живущему в этих отдельных поместьях, неизбежно приходилось иногда прибегать к покупке соответствующих предметов на рынке ближайшего крупного города или укрепленного пункта.

Итак, в Италии этой эпохи существовали отдельные элементы поместного хозяйства (хотя этот термин и непригоден для лангобардского периода); потребности деревни, для удовлетворения которых приходилось обращаться к городу, резко уменьшились; однако товарные отношения не исчезли полностью и сохранили такой характер, который объясняет наличие в городе наряду с мелкими, средними и крупными торговцами слоя свободных ремесленников.

5. Если мы от лангобардской Италии перейдем к областям, которые до правления Лиутпранда, а частично и позднее, остались под властью Византийской империи, мы увидим, что в экономическом отношении они в основном мало отличались от лангобардских областей. Прагматическая санкция, распространившая, как указывалось выше, на Италию императорское законодательство, сохранила старое разделение, существовавшее в каждой провинции между гражданской и военной администрацией, предоставив первой известную автономию. В связи с лангобардским вторжением и вызванной им необходимостью в обороне повысилась роль военных властей: высший командир — экзарх (esarca), магистры войск (magistri militum), дуки (duces) и трибуны (tribuni), составлявшие военную иерархию, распространили свою власть также на сферу гражданской администрации, постепенно подрывая власть префекта и более мелких чиновников, а затем полностью вытеснив их.

За исключением Неаполя, являвшегося сравнительно важным торговым центром, и Равенны, которая была местом пребывания экзарха и высших византийских чиновников и потому находилась па особом положений, муниципальное управление в византийских областях Италии постепенно приходит в упадок и с конца VI века полностью исчезает здесь, как и в Лангобардском королевстве. Из муниципальных должностных лиц сохранился, как мы видели, лишь куратор, который надзирал за рынками и ведал снабжением больших городов, в частности деятельностью уцелевших корпораций рыбаков и мясников. В многочисленных крепостях, созданных в то время для защиты от лангобардов, и во многих мелких городах, ставших простыми крепостями, римский муниципий был заменен военным гарнизоном (numerus), а место курии и дефензора (defensor) занял трибун, который был командиром гарнизона.

Тот факт, что вся система управления носила преимущественно военный характер, в свою очередь, отразился на экономике. Византия не в состоянии была держать в Италии сильное войско, которое экзарх мог бы использовать для широкого контрнаступления или для того, чтобы оказать помощь городам и областям, находившимся под прямой угрозой лангобардского нашествия. Поэтому, как правило, приходилось вербовать в военные отряды местных жителей: такие отряды защищали укрепленные пункты, расположенные вдоль всей пограничной линии— от Градо до крайнего юга Италии. Содержание этих местных гарнизонов обеспечивали следующими двумя способами: либо солдаты получали участки земли, которые они обрабатывали сами или с помощью других людей; либо обязанность содержать этих солдат возлагалась на колонов и землевладельцев данной местности. Жертвами такой системы в данном случае оказались мелкие и средние земельные собственники, так как крупным землевладельцам удалось использовать сложившуюся ситуацию для того, чтобы укрепить свои позиции и стать еще более могущественными.

Слой крупных собственников частично состоял из представителей древней сенаторской аристократии, а в несравненно большей части из высших гражданских и военных должностных лиц, которые сосредоточили в своих руках огромные земельные владения; эти земли они захватили у подчиненного им населения либо получили у церкви, заставив ее передать им в виде эмфитевзиса обширные территории, которые позднее они фактически

Ііревратили в свою полную собственность. Очень часто в руки крупных собственников попадало в конце концов командование местными гарнизонами; таким образом создавалось положение, характерное для будущей феодальной организации общества, когда крупный землевладелец был вместе с тем и носителем военной власти.

Отмечая эти наиболее характерные черты политической, военной и социальной структуры византийской Италии VII—VIII веков, Л. М. Гартманн, наиболее полно и правильно излагающий историю Италии данного периода, пришел к следующему выводу: невзирая на различие в терминах, земельные отношения и социальный строй в лангобардских и византийских областях Италии, по существу, были очень сходными. Это объясняется не столько внешними факторами, такими, как вторжения варваров или византийское господство, сколько дальнейшим развитием процесса разложения римского общества и римских учреждений, начало которого относится к III веку. Нам кажется, однако, что в этом своем заключении, в основном правильном, Гартманн іне принял в достаточной мере во внимание одного обстоятельства, а между тем это обстоятельство до X или до XI века определяло собой существенное различие — по крайней мере, в некоторых экономических аспектах — между обеими частями Италии В византийской Италии, несомненно, шел процесс, который привел к обезлюдению и запустению большинства городов, к упадку, а может быть, и полному исчезновению муниципальных учреждений, к сильной концентрации земельной собственности, особенно церковной, к стремлению крупных землевладельцев стать в пределах своей территории мелкими независимыми государями. Тем не менее эти области сохранили известное превосходство по сравнению с лангобардской Италией, ибо им попрежнему б^іл доступен морской путь и они могли поддерживать с восточными странами сношения, несравненно более тесные, чем лангобардские области Италии.

Правда, вскоре после завоевания, и особенно со времен Ротари, лангобарды тоже утвердили свое господство над значительной частью итальянского побережья. Однако нет никаких указаний на то, что в эту эпоху существовали более или менее значительные порты в Лигурии и Тоскане; что касается побережья Адриатического моря, го здесь на отрезке от Монте Конеро до Гаргано вообще не было портов. Совсем иным было положение византийской Италии: обширный бассейн Венецианского залива и сеть впадающих в него рек и каналов представляли безопасный внутренний путь, удобный для сношений между Истрией и Равеинским экзархатом; южнее были расположены крупные "портовые города Комаккьо и Равенна и небольшие порты Пентаполиса. И, наконец, что является самым главным, благодаря портам Южной Италии поддерживались оживленные сношения с Сицилией, побережьем Эгейского моря и Константинополем. Равенна, Комаккьо, Неаполь и, может быть, Бари, Амальфи и [ аэта в отличие от городов внутренних областей лангобардской Италии (до правления Лиутпранда и Айстульфа) жили напряженной жизнью. Отсюда отплывали корабли паломников, направлявшихся к «святым местам», сюда прибызали с Босфора и из Сирии корабли, груженные тканями, пряностями и другими ценными товарами Востока; в эти города попрежнему съезжались греческие купцы. Здесь, вероятно, жили также судовладельцы, иначе нельзя было бы объяснить ту морскую войну, которую эти города вели в IX веке против сарацин, совершавших набеги на Италию.

Развивавшаяся таким образохм торговая деятельность этих приморских городов не могла ограничиться узколокальными рамками. Правда, за исключением естественной дороги, какую представляла собой По (по этому пути ко временам Лиутпранда купцы Комаккьо могли подняться до Пьяченцы), природные препятствия, сложность политической обстановки, а также отсутствие хороших дорог ограничивали торговцам этих портов доступ к внутренним территориям страны. И все же Амальфи, Неаполь и Гаэта имели сношения не только с византийскими дукатами — Кампанией и Римом, но и с герцогством Беневент, входившим в состав Лангобардского королевства. Благодаря этим торговым связям на данных территориях развилось товарное хозяйство (о чем свидетельствует тот факт, что здесь дольше, чем в других местах, продолжали чеканить золотую монету), которое, в свою очередь, оказало влияние на характер земельной собственности и состояние сельского хозяйства. 6. Особое положение среди областей, захваченных Византией, занимала в этот период область лагун, которая сохранила свое старое римское название - провинция Венеция; лишь позднее (не раньше 1200 года) главный город этой области, возникший в начале IX века под названием Риальто, стал называться Венецией.

Возникновение Венеции относится к периоду, охватывавшему несколько более столетия — от первого вторжения лангобардов до установления мира и прочных границ между лангобардской и византийской областями Италии. Весьма знаменателен тот факт, чго будущая владычица Адриатики возникла в годы, когда подготовлялся раздел Италии на две части — лангобардскую и византийскую, — и притом возникла на самой северной границе между этими территориями.

Как в древности, так и в раннее средневековье от дельты Изонцо до дельты По непрерывной полосой тянулся — между открытым морем и побережьем материковой части Италии — длинный ряд лагун, усеянных островами. Эти области, несомненно, были населены еще во времена империи. Поэтому нельзя говорить о том, что Венеция возникла только в период лангобардских вторжений, тем более, что нет никаких данных, которые позволили бы определить дату ее возникновения. И все же не вызывает сомнений, что первое вторжение и последующие завоевания лангобардов повлекли за собой переселение на острова лагуны наиболее богатых и влиятельных жителей больших городов Венето, а следовательно, не только значительный рост населения этих островов, но и быстрое и 'коренное изменение его состава, поскольку раньше здесь жили только бедные рыбаки, лодочники и охотники.

Поток беглецов из Аквилеи направился в Градо — у самой северной границы города, около устья Изонцо, в Каорле — у устья Ливенцы — поселились беженцы из Конкордии; в Гераклее (Читтанова) и Эквилио (Дже- золо), расположенных около устьев Пьяве, нашли приют беженцы из Одерцо; беглецы из Альтина отправились на Торчелло и соседние островки, бывшие жители Падуи и Монселиче — на Маламокко или Кьоджу. Религиозным центром области был Градо, политическим и военным центром — Гераклея, торговым центром — Торчелло.

Область лагун, отделенная от материка благодаря своему особому географическому и политическому положению, оставалась после вторжения лангобардов совместно с Истрией одной из провинций византийской

Италии. Мелкие города, возникшие на ее островах, как и другие укрепленные пункты экзархата, находились под управлением военных должностных лиц — трибунов, избиравшихся из среды землевладельцев, которые иммигрировали сюда из римских городов близлежащей территории. Лишь в конце VII века или, быть может, еще позднее над трибунами был поставлен дож (dux), вначале назначавшийся византийским правительством; в период восстания византийской Италии против законов, запрещавших почитание икон, должность дожа стала выборной. Однако даже и в последующую эпоху византийское влияние попрежнему сказывалось на характере этой должности, в тех титулах, которыми наделяли дожа, в церемониях, которыми его окружали, в самом характере его власти; оно сказалось также на направлении политики Венеции и на особенностях ее экономического развития.

Самым ранним из имеющихся в нашем распоряжении источников, который освещает экономическую жизнь обитателей лагуны до лангобардского вторжения и массового переселения на острова горожан с материка, является знаменитое письмо Кассиодора морским трибунам Венеции. Заинтересованный в привозе вина и оливкового масла из Истрии в Равенну, римлянин — министр остготского короля — настаивает на том, чтобы этой перевозкой занялись жители Венето, которые «владеют в своей области многочисленными кораблями», «часто пересекают бесконечные пространства», «находясь в плавании, чувствуют себя как дома», а «когда море закрыто для них из-за неистовства ветров, могут воспользоваться другим путем — по красивым рекам». «Тогда корпуса их судов не видно, — добавляет Кассиодор, из чего явствует, что он непосредственно наблюдал описанную им картину, — и временами кажется, что они плывут по лугам; они движутся, ибо их тащат канатами, так что не лодки везут людей, а пешие люди тащат лодки».

Следовательно, обитатели Венецианской лагуны уже в начале VI века занимались не только рыболовством, но и перевозками грузов в открытом море; при этом, вероятно, они плавали между Истрией и дельтой По («бесконечные пространства» Кассиодора), а также по лагуне и впадавшим в нее рекам.

Далее Кассиодор останавливается на описании области, омываемой с востока морем, «где морские приливы

13 3db 1587 Дж Луццатто Н)3

й отЛивы то покрывают, то обнажак^ поля, а жилища похожи на гнезда водяных птиц», где люди, защищаясь от сильного прилива, должны строить искусные плотины из сплетенных ивовых прутьев. «У жителей, — добавляет он, — имеется в изобилии только рыба; там бедняки и богачи равны между собой, все они питаются одной и той же пищей и находят приют в одинаковых жилищах. В их среде нет места зависти; они состязаются лишь в разработке месторождений соли, вместо работы плугом и косой они заставляют вращаться цилиндры, и таким образом также как бы получают жатву; соль они обменивают на те продукты, которых у них нет: ведь нет никого, кто не нуждался бы в соли».

Это описание знакомит нас с основными чертами хозяйства Венеции в период ее возникновения: источником существования населения, привыкшего к суровому образу жизни, к ежедневной борьбе со стихиями, являются рыбная ловля, добыча и дробление соли, а также торговля ею и, повидимому, в меньшей мере, перевозка грузов. Начиная с этого времени в венецианском хозяйстве главную роль играла торговля солью (это характерно даже для периодов его высшего расцвета): соль составляла один из главных предметов экспорта в Паданскую равнину на всем ее протяжении и предоставляла, таким образом, Венеции возможность с самого начала ее существования завязать сношения с городами внутренних районов страны.

Переселение на острова лагуны жителей материковой Италии, несомненно, усилило социальную дифференциацию в среде населения этих островов; семьи богатых собственников со всем их окружением и рабами, высшие сановники церкви, уже обладавшие обширными земельными владениями, не только присоединились к туземному населению рыбаков, лодочников и солеваров, но и как бы надстроились над ним. Перебравшиеся в лагуну епископы и крупные светские собственники (так называемая трибунатская аристократия) сохранили права на те земли, которыми они владели на материке, на завоеванной лангобардами территории. Правда, с этими правами отнюдь не всегда считались; впрочем, даже независимо от этого обстоятельства, в условиях почти непрерывной войны эти собственники не могли распоряжаться своими материковыми владениями, равно как не могли черпать

В йих to могущество, каким обладали крупные собственники материковой Италии, жившие в своих поместьях. С другой стороны, сами природные условия островов лагуны не способствовали образованию аристократии, социальный вес которой определялся бы не только происхождением и многочисленными должностями, но и богатыми доходами с собственных земель, обрабатываемых множеством зависимых людей.

На некоторых островах уже в эту раннюю эпоху существовали, хотя и в значительно меньших масштабах, чем в наше время, виноградники, огороды и фруктовые сады, однако там совершенно не было больших территорий, засеянных зерновыми злаками или кормовыми травами. Поэтому, в то время как недалеко от лагуны, в прибрежной полосе материковой Италии, очевидно, преобладали крупные поместья, земли которых состояли из заболоченных долин, пригодных для охоты и рыбной ловли, зарослей кустарников, лесов и пастбищ, — на островах, на тех небольших пространствах, которые не были заняты поселениями или соляными разработками и не были заболочены, жители, вероятно, разводили сады и огороды, используя эти земли в высшей степени эффективно. Эти земли были раздроблены на мелкие наделы.

13*

195 Аристократии приходилось компенсировать потерю доходов со своих материковых владений тем, что она принимала прямое или косвенное участие в тех занятиях, которые служили главным источником существования местного населения: в эксплуатации месторождений соли, весьма многочисленных не только в Кьодже, но и в Му- рано и в самом Риальто, в торговле солью, в перевозке морем и речным путем грузов и в торговле предметами, доставлявшимися с Востока. В частности, значение морской торговли Венеции заметно возросло после того, как Равенна подпала под власть лангобардов. Может быть, уже в VIII веке и, несомненно, в IX веке венецианцы торговали с Сицилией, с Грецией и Египтом, причем иногда сами добирались до этих стран. Нам известно, что в начале IX века у них уже был военный флот, который приходил на помощь византийцам; в то же самое время мы встречаем венецианцев в Кремоне и Павии, где они, конкурируя с купцами Комаккьо, торговали, кроме соли, ценными перьями и кожами, бархатом, шелком, пурпурными тканями из Тира, словом, всевозможными восточными товарами, которые получали в обмен на лес, железо и главным образом рабов.

Именно к первым годам IX века, то есть к периоду, когда Венеция, сделавшая Риальто местопребыванием правительства, впервые обнаружила свое морское могущество и упрочила свою независимость, хотя и сохранила верность по отношению к Византии, относятся два имеющихся в нашем распоряжении документа: завещания дожа Джустиниано и епископа Орсо Партечипаццо. Эти документы наглядно свидетельствуют о том, что венецианский патрициат уже занял то экономическое положение и приобрел тот облик, который сохранил вплоть до XVI века. Особенность экономического положения венецианского патрициата заключается в том, что его богатство состояло из двух примерно равных частей. Представители патрициата получали одновременно как доходы с земли, так и барыши с капитала, который они вкладывали в ростовщические операции и торговые предприятия.

Джустиниано и Партечипаццо, потомки старинной знати, унаследовали многочисленные земельные владения на островах лагуны и на берегу материковой Италии. Сверх этого они приобрели у трибунатских семейств, переселившихся в область Венеции или же в область Тревизо, их земли, оставшиеся на лангобардской территории. Одновременно дож и епископ принимали участие в морской торговле, помещая в нее довольно значительный капитал, разделяя связанный с ней риск и получая прибыль. Очевидно, этим участием (которое, вероятно, сводилось к той или иной форме финансирования торговли) объясняется то обстоятельство, что в своих завещаниях они распоряжаются большими количествами перца и других пряностей.

Уже то обстоятельство, что морская торговля только что возникшего города влекла к себе аристократию, возвысившуюся исключительно благодаря земельным богатствам, является наилучшим показателем того, какое значение сохранили торговые сношения между портами византийской Италии и Востоком, какие широкие возможности предоставляла купцам этих портов их роль посредников между самыми развитыми странами Средиземноморья и лангобардской Италией.

ГЛАВА III

<< | >>
Источник: Д.М. ЛУЦЦАТТО. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ИТАЛИИ. АНТИЧНОСТЬ И СРЕДНИЕ ВЕКА. 1949

Еще по теме ЛАНГОБАРДСКИЕ И ВИЗАНТИЙСКИЕ ОБЛАСТИ ИТАЛИИ ДО ЗАВОЕВАНИЙ КАРЛА ВЕЛИКОГО:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -