<<
>>

Глава 20 НОВОЕ ОТКРЫТИЕ СОБСТВЕННОСТИ

Экономическая теория медленно, окольным путем совершала разворот к своим неотъемлемым основам — к собственности. Многие приписывают начало этого возвратного движения экономисту Армену Алчиану, соавтору высоко оцененного учебника «Экономическая теория для университетов»486.

Он многие годы преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA) и написал статью «Частная собственность» для экономического словаря New Palgrave и для экономической энциклопедии Fortune. Обсуждая в 1981 году с рядом видных экономистов последние тенденции в этой области, он среди прочего заметил: «Я чувствую себя мартышкой, которая уселась за машинку

тл ' 2

и напечатала Е=шс или что-то в этом роде, а чуть позднее появился Эйнштейн и объяснил, что это значит. Меня очень забавляет идея, что каким-то образом именно я, а это всегда приятно слышать, сыграл роль в становлении новой области, именуемой "право собственности"»487.

Примечательно, что еще в 1981 году «права собственности» считались новой «областью» экономической науки. По сути, собственность не столько область, сколько основание всех областей экономической науки. Первое обращение Алчиана к этой теме произошло раньше, в статье 1958 года о бессрочном контракте университетских профессоров488. Алчиан вместе с другим экономистом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Уильямом Меклином, рассматривали проблему срока пребывания в должности университетских профессоров. Меклин полагал, что система «совершенно идиотская». Но Алчиан возразил, что «она работает», и ее выживание свидетельствует о том, что она играет полезную роль, даже если это не бросается в глаза489. Покрутив проблему с разных сторон, Алчиан пришел к выводу, что «это результат структуры прав собственности в университете, так как он непохож на частное предприятие, работающее ради прибыли». Университеты, разумеется, учреждения некоммерческие.

В ходе споров «к нам однажды заглянул известный нобелевский лауреат и сказал, что "права собственности не влияют на поведение людей" ».

Алчиана это «ошеломило», хотя он уверен, что позднее этот экономист изменил свое мнение. «Но по крайней мере он тогда подал мне идею, что, возможно, вся эта область куда обширнее, чем я думал», — добавил Алчиан490.

Контракт на должность профессора университета гарантирует человеку занятость до выхода на пенсию; уволить его можно только в том случае, если он потеряет профессиональную квалификацию или совершит крайне постыдный поступок. Обычно эту систему оправдывают необходимостью защищать «поиск истины» . Однако Алчиана такое объяснение не устроило, потому что для победы истины над ложью достаточно конкуренции — между университетами и самими профессорами. Проблему куда лучше объясняет то, что бессрочный профессорский контракт связан с «отсутствием обычных прав собственности, которые существуют в организациях, ориентированных на получение прибыли»0.

Существует много образовательных учреждений, ориентированных на получение прибыли, — заведения, обучающие бухгалтерскому учету, искусству, музыке, иностранным языкам и т.д. Но университеты почти всегда являются некоммерческими организациями, у которых нет четко очерченной фигуры собственника в обычном смысле этого слова. Здесь есть только попечители, распоряжающиеся доходными активами, менеджеры и администраторы, которые не в состоянии присвоить в качестве прибыли никакой прирост богатства. Деньги, которые трудно изъять в качестве прибыли, могут быть потреблены внутри организации способами, удовлетворяющими служащих и администраторов. И у администраторов есть соответствующие стимулы. Непроизводительного работника, который был бы немедленно уволен в организации, ориентированной на прибыль, в некоммерческой «будут терпеть», заключил Алчиан.

Университетским администраторам удобна модель занятости, гарантирующая более спокойную жизнь. Одной из таких моделей является гарантированная занятость университетских профессоров. Склонность некоммерческих организаций транжирить деньги на комфортабельные условия труда в университетах, добавляет Алчиан, усиливается пожертвованиями организаций и «источниками незаработанного дохода»491.

В эту категорию попадают пожертвования бывших выпускников.

« Все это изложено у Адама Смита в знаменитом разделе обуни - верситете», — заявил Алчиан. В книге V «Богатства народов» Смит отметил, что пожертвования университетам «неизбежно уменьшили» усердие преподавателей. В некоторых заведениях учителю даже запрещено брать плату с учеников. В таких случаях, написал Смит, было достигнуто то, что «интересы преподавателя поставлены в самую непосредственную и прямую противоположность его обязанностям». Поскольку каждый заинтересован в том, чтобы «жить так спокойно, как это только возможно», учитель, жалованье которого не зависит от достоинств преподавания, будет склонен пренебрегать своими обязанностями. Смит, которого разочаровали его собственные учителя в Оксфорде, написал, что профессора «скорее всего будут действовать согласно, будут все очень снисходительны друг к другу, причем каждый согласится, чтобы его сосед пренебрегал своими обязанностями при условии, чтобы ему самому также позволяли пренебрегать ими. В Оксфордском университете большинство профессоров в течение уже многих лет совсем отказалось даже от видимости преподавания»492.

В анализе Смита, однако, отсутствует определенное указание на связь проблемы справами собственности администраторов. Анализ Армена Алчиана слишком абстрактен, но мы узнаем нечто важное о природе дискурса в современном академическом мире из того факта, что экономисты мало интересовались столь важным вопросом, как экономические последствия прав собственности, пока не задумались об условиях собственной занятости. Как бы то ни было, важная черта статьи Алчиана состояла в том, что в ней впервые предлагалось объяснение экономической аномалии (гарантированные рабочие места) посредством отсылки к базовой структуре собственности.

После написания этой статьи у Алчиана возник общий интерес к вопросам собственности, и он взялся за штудирование юридических трактатов. Что они говорят о различии между правами собственности в частном, государственном и муниципальном секторах? Он не нашел ничего, что освещало бы эти различия.

Он залез в работу Поллока и Мейтленда «История английского права до эпохи Эдуарда I», которая вроде бы показывала, что в условиях конкуренции общественные институты «со временем» развиваются, и права собственности получают более четкое определение. Позднее Дуглас Норт раскритиковал эту теорию. И сам Алчиан не смог далеко с ней продвинуться. Почему давление, толкающее к более четкому определению прав собственности, отсутствует в других странах мира?

Статья Алчиана «Некоторые аспекты экономической теории прав собственности» несколько лет ходила в рукописи, не вызывая интереса у издателей. Наконец в 1965 году ее принял итальянский издатель493. В этой статье Алчиан вновь указывает на вопиющее пренебрежение собственностью. Возьмите рубрикатор областей экономической науки, составленный Американской экономической ассоциацией, писал он, и вы не найдете «ни одного упоминания слова "собственность"»494. Алчиан тактично предположил, что этот пропуск может объясняться тем, что экономисты уже были знакомы со «всепроникающим характером последствий разных форм собственности». Но это представлялось маловероятным. Скорее всего, предположил он, экономисты «забыли о возможности» предпринять систематический анализ этого предмета. Не мог он исключить и того, что они полностью проглядели весь предмет собственности.

Алчиан также проанализировал взаимосвязь между собственностью и конкуренцией, стремясь уточнить то высказывание, что собственники могут делать со своей собственностью все что угодно, если это не наносит вреда другим. Конкуренция, несомненно, наносит «вред». Если я открою ресторан и выживу ваш бизнес, заметил он, вы пострадаете также, как если бы я сжег часть вашего здания. К тому же, «если я открою ресторан и дым и запахи распространятся по вашему участку, то тем самым я изменю физи - ческие особенности вашей недвижимости; получается, что я нарушил ваши права частной собственности »п. Первое позволительно, второе, вероятно, нет. Таким образом, права собственности не дают защиты от конкуренции. Следовательно, система свободного рынка принципиально зависит не просто от «частной собственности», а от конкретного истолкования этого выражения.

Ключевое различие между частной и государственной собственностью, отметил Алчиан, не просто в том, что в первой допустима прибыль. Здесь дело в том, что в частной собственности мы можем владеть долями, покупать их и продавать, а в случае государственной собственности это недопустимо. Возьмем в качестве примера городской конференц-зал495. Его «собственниками» являются жители города, но они не могут продать свою долю и получить часть капитализированной стоимости. При этом конференц-зал может приносить прибыль, если его администратор сможет получать доход, превышающий расходы, от его сдачи в аренду496.

Алчиан отмечает и ряд других моментов. Он хотел подчеркнуть, что право собственности не всегда обеспечивается органами правопорядка. Намного чаще мы полагаемся на господствующие этические и социальные нормы, на обычай, этикет и страх остракизма13. Обычно люди «не остаются безучастными, когда кого- нибудь обворовывают», отмечает он. Его слова никоим образом не были новейшим открытием в области собственности, — и он признавал это, — но они были тем первым шагом, обойтись без которого нельзя, причем шагом весьма запоздалым. Алчиан «сыграл ведущую роль в развитии экономической теории прав собственности», — писал экономист Рональд Коуз14.

За продолжением истории теперь необходимо обратиться к Рональду Коузу. Он и был тем «Эйнштейном», который «появился позднее». Современник Алчиана (Коуз родился в 1910 году, Алчиан — четырьмя годами позднее), он участвовал в создании новой области науки — теории экономики и права. Не напрямую и едва ли не случайно эта область помогла вновь объединить экономический анализ и структуру собственности. Коуз работал в Чикагском университете, а ирония ситуации заключается в том, что экономисты чикагской школы, занимавшиеся теорией экономики и права, редко писали о собственности. Фрэнк Найт, чикагский экономист предыдущего поколения, опубликовали 1924 году важную статью «Заблуждения в истолковании социальных издержек», освещающую социальную функцию собственности497. Но видные члены чикагской школы, Джордж Стиглер и Милтон Фридмен, проявили полное равнодушие к предмету. Что касается самой знаменитой статьи Коуза, то, на первый взгляд, она не имела отношения к правам собственности.

т . * < гч

Ранее в этой книге делалась попытка провести различие между влиянием права на экономику и обратным влиянием экономических результатов на корпус права. Чаще всего право и экономическая наука больше интересовались последним, причем настолько, что Мортон Хорвитц из Гарвардской школы права заявил, что эта теория, подобно «вульгарному марксизму», воспринимает право как «надстройку», отражающую «то, что является "реальным" в "базисе" экономической рациональности»10. Кроме того, она, по словам экономиста Дэвида Фридмена, намечает пути влияния права на поведение и предсказывает, как «разумный человек отреагирует на правовые нормы»498. Закон, утверждаемый законодателями или судами, рассматривается как «система стимулов, предназначенных для влияния на поведение».

Примеры общеизвестны, но иногда экономические последствия законодательного творчества оказываются неожиданными. Законы 0

минимальной заработной плате увеличивают уровень безработицы. Законы о регулировании арендной платы за жилье принимаются для блага арендаторов, но их последствия неоднозначны: те, кто снимал квартиру в момент принятия закона, выигрывают, а будущие арендаторы, которые просто не смогут найти сдающуюся квартиру, окажутся в невыгодном положении. Если закон просуществует достаточно долго, строить жилье станет невыгодно, и в городе наступит разруха. Подобного рода анализ восходит по меньшей мере к Адаму Смиту, который изучил экономические последствия меркантилистского законодательства. В свою книгу «Капитализм и свобода» (1962) Милтон Фридмен включил немалую толику «теории экономики и права»1/ Указывая на непреднамеренные последствия политики поддержания сельскохозяйственных цен, обязательного социального страхования и законов о минимальной заработной плате, он просто применяет экономический анализ к изменениям в праве. Подобных примеров можно привести сотни.

В 1959 году Рональд Коуз написал статью о Федеральной комиссии по связи, в которой доказывал, что правительству не нужно заниматься распределением лицензий на использование определенных частот для теле - и радиовещания, потому что все сделает сам рынок, если установить права собственности на эти частоты и продавать их тому, кто предложит больше. В ответ на критику тех, кто, подобно судье Феликсу Франкфуртеру, заявлял, что без регулирования не обойтись, потому что «в силу естественных причин число станций, способных вести вещание, не создавая помех друг другу, ограничено», Коуз ответил, что в этом отношении радиочастоты ничем не отличаются от других экономических благ. И заблуждаются те, кто говорят, что конкуренция приведет к хаосу. Реальная проблема состоит в том, что «не созданы права собственности на редкие радиочастоты». Далее он сказал: «Если бы один человек использовал участок земли для выращивания овощей, а потом пришел бы другой и на месте грядок выстроил дом, а потом появился и третий, чтобы снести дом и устроить на его месте парковку, то нет сомнений, что для точности описания эту ситуацию следовало бы назвать хаосом. Но было бы заблуждением винить в этом систему частного предприниматель - ства и конкуренции. Система частного предпринимательства не может функционировать надлежащим образом, пока не установлены права собственности на ресурсы, а когда это сделано, желающий использовать ресурсы должен заплатить за это их владельцу. Хаос исчезает, а с ним исчезает и роль правительства, если не считать того, что, конечно же, необходима система, определяющая права собственности и разрешающая спорные ситуации»499.

Что до взаимных помех при вещании, то Коуз пришел к выводу, что рынок позаботится об этом точно так же, как и в случае с недвижимостью. Нет необходимости строить дома на таком расстоянии друг от друга, чтобы не доносился шум. Дорогие

дома могут быть разделены, недорогие — могут стоять вплотную. В то время Коуза все больше интересовал вопрос о воздействии одной собственности на другую, и это стало основой его следующей и самой важной статьи «Проблема социальных издержек»500.

Когда в 1991 году Коузу присудили Нобелевскую премию, шведская академия сослалась именно на эту статью. Стив Чен, ученик Армена Алчиана, предположил, что это «возможно, самая цитируемая экономическая работа нашего времени» — почти 700 ссылок за 1 966-1980 годы501.

Статья Коуза была опубликована в The Journal ofEconomics and Law, который Чикагский университет выпускает с 1958 года; его первым редактором был Аарон Директор, другой основатель области «теория экономики и права». Журнал был задуман как противовес ярко выраженной этатистской позиции, которой придерживался в то время экономический факультет. В то время казалось, что никакой результат не сможет удовлетворить принципиальных критиков рынка. Ходила шутка, что экономисты приписывают рост цен монополии, падение цен — хищнической конкуренции, а стабильность цен — сговору производителей. Директор также вел курс экономической теории в Чикагской школе права. Некоторые из тех, кто был его студентом, прошли «через настоящее религиозное обращение, — вспоминает Роберт Борк. — Это изменило наше представление о мире»502.

Статья Коуза полемизировала с утверждением А. Пигу, заявившего в «Экономической теории благосостояния», что «последователи классических экономистов» проявили чрезмерный оптимизм, предполагая, что «свободная игра корыстного интереса», освобожденная от правительственного вмешательства, способна сама по себе обеспечить максимизацию результатов экономической деятельности503. Даже Адам Смит, полагал Пигу, не осознавал насколько система естественной свободы «нуждается в охране с помощью специальных законов» с тем, чтобы она могла обеспечивать наиболее производительное использование ресурсов страны. Пигу взял для иллюстрации своего аргумента знакомые примеры экстерналий. Дым в городах, например. Смысл в том, что за издержки, создаваемые ее дымом, расплачивается не фабрика, а город: издержки «обобществляются».

Коуз возразил, что в подобных случаях «отрицательных экстерналий» в государственном вмешательстве зачастую нет необходимости. Его анализ стал известен как теорема Коуза, а использованный для иллюстрации пример с тех пор украшает почти каждое изложение теории экономики и права. Железная дорога идет мимо фермы, а искры из паровозной топки грозят сжечь весь урожай. Не имеет значения, у кого есть законное право (дымить или быть защищенным от угрозы пожара), отмечает Коуз, но ресурсы будут использованы точно таким же образом, потому что тот, кто выше ценит соответствующее право, купит его у другого. Если, например, железная дорога ценит это право выше, чем фермер, а у фермера есть право быть защищенным от искр из трубы паровоза, то железная дорога купит это право у фермера.

«За кем бы ни были законные права, — написал Ричард Поз- нер в книге «Экономический анализ права», — результат, то есть использование ресурсов, остается одним и тем же: железная дорога разбрасывает искры, а фермер копается в земле»24. Разница только в том, что в одном случае железная дорога платит фермеру, а в другом случае не платит. Е[о использование ресурсов остается тем же самым, вне зависимости от того, кому принадлежат права собственности. Такой результат казался парадоксальным, и в него поначалу не поверили. «Мне намекали на то, что я заблуждаюсь» , — вспоминал потом Коуз. В то время он преподавал в Виргинском университете, и его пригласили в Чикаго — отстоять свою позицию. Группа ученых собралась в доме Аарона Директора, и эту дискуссию Джордж Стиглер потом назвал «одним из самых волнующих интеллектуальных событий моей жизни». Милтон Фридмен был среди скептиков. Но Коуз «не принял ни одного из наших ошибочных аргументов», — вспоминает Стиглер. «Милтон нападал на него то с одной стороны, то с другой. Затем, к нашему ужасу, он промахнулся и попал в нас». К концу вечера все согласились, что Коуз был прав25.

Первоначально его целью было показать, что для разрешения проблем, возникающих между соседними владельцами собственности, не нужно вмешательства государства; стороны в состоянии сами договориться о решении. Потом он понял, что, независимо от того, какой из сторон принадлежит право, использование ресурсов останется таким же. Идею можно изложить следующим образом: когда собственники имеют возможность с помощью переговоров разрешить «пограничный» конфликт, изначальное распределение «прав собственности» не окажет влияния на использование ресурсов. Именно Джордж Стиглер назвал эту идею теоремой Коуза.

Теорема Коуза косвенным образом привлекла внимание к одному из ключевых утверждений этой книги: передаваемые (обмениваемые) права собственности — это ключ к экономической эффективности, к добрым отношениям между соседями и к мирным отношениям в обществе в целом. На основе идеи Коуза был сформулирован один из самых фундаментальных принципов

21 Richard A. Posner, Economic Analysis ofthe Law, 2nd ed. (Boston: Little Brown,

1 977), 35.

~5 Kitch, "Fire of Truth," 220-22 1. ;

экономической теории: когда права собственности хорошо определены и могут быть куплены и проданы, все блага окажутся в распоряжении тех, для кого они представляют наибольшую ценность. Ресурсы будут отданы наиболее высокооцениваемой цели. К этому выводу, разумеется, можно было прийти и напрямую, без болтовни об экстерналиях. Но Пигу поставил вопрос, и главным достижением Коуза было то, что он вернул экономическому анализу «оптимизм» экономистов классической школы. Проблемы, возникающие на «границах» собственности, могут быть разрешены в ходе переговоров сторон и никоим образом не угрожают стабильности рыночной экономики.

Когда бывшие социалистические страны столкнулись с задачей приватизации, теорема Коуза дала предварительный ответ на вопрос, кому должна быть продана государственная собствен - ность. В экономическом плане, в соответствии с логикой Коуза, это не имеет большого значения, при условии что станет собственником. «Неважно, кто чем владеет», — как сказал Коуз в одном из интервью20. Если некто ценит некую вещь больше, чем ее нынешний владелец, он может купить ее.

Этот вывод резко расходится с прежними концепциями собст - венности, указывая на то, что по своему существу собственность эпохи свободного рынка отличается от феодальной. В прошлые века считалось, что собственность «присуща» давнему владельцу и его потомкам. Феодальная собственность была так статична, что передаваемость даже не считали ее свойством. Владельца средневекового замка знали все. Но кому известно имя владельца современного небоскреба? Идея Коуза заключается в том, что неважно, кто именно (а потому нам можно и не знать) владеет собственностью, но очень важно то, чтобы правовой режим позволял кому-либо (или какой угодно корпорации) владеть ею, продавать тому, кто больше предложит.

Здесь следует рассмотреть обстоятельство, сыгравшее немалую роль в развитии теории экономики и права. Оно могло также стать источником путаницы. Коуз добавлял, что его аргумент истинен только при условии, что отсутствуют «издержки на осуществление трансакции». Всем знаком если не сам термин «трансакционные издержки», то его смысл. Речь идет об издержках сверх цены самого товара. Поход в булочную требует времени и сил, а если

Thomas W. Hazlett, "Looking for Results: An Interview with Ronald Coase,"

Reason 28 (January, 1997): 40-4 8.

на дворе пурга, издержки могут быть высокими. Если вам неизвестно, где ближайшая булочная, издержки возрастут еще больше. С учетом постоянных очередей такие издержки в коммунистических странах всегда были очень высоки. А когда они высоки, обмен или передача прав собственности оказывается делом весьма накладным.

Например, в случае дымящей фабричной трубы издержки на проведение переговоров со всеми пострадавшими от нее могут оказаться очень значительными, потому что таких людей, вероятно, окажется много. Владельцы фабрики не могут пойти на такие переговоры со всеми домовладельцами, потому что их стоимость будет выше, чем возможная величина компенсации. В таких случаях принято говорить, что ситуация экономически «неэффективна», а потому частное решение невозможно. Простейшим выходом может быть налог на загрязнение среды или что-нибудь в этом роде.

Коуз, однако, взял на себя смелость предположить, что подобные случаи «неэффективности» можно устранить, передав права (загрязнять среду, разбрасывать искры) той стороне, которая ценит их выше. Он полагал, что «желательно было бы, чтобы суды понимали экономические последствия своих решений и учитывали эти последствия в своих решениях в той степени, в какой это возможно без создания чрезмерной правовой неопределенности»504. Здесь он пришел к чему-то совершенно отличному от «чистого» экономического анализа права. Он предложил критерий разрешения правовых споров в определенных случаях. Саму справедливость следовало бы подчинить эффективности, т.е. экономической науке. Экономисты большей частью были в восторге от этой дерзкой вылазки. Проникнув в смежную с экономикой область права, Коуз начал ее колонизировать, внедряя предположительно свободную от ценностных суждений экономическую методо - логию — анализ издержек и выгод.

Больше всех для продвижения идеи Коуза сделал Ричард Поз- нер, профессор Чикагской школы права, а позднее судья седьмого округа Апелляционного суда США. В своей высокооцененной книге «Экономический анализ права» он доказывает, что не только можно использовать критерий эффективности при формировании закона, но что в прошлом именно так зачастую и поступали. Судьи общего суда явно были кабинетными экономистами и, вынося приговор, нередко использовали эффективность как суррогат справедливости. И если современные судьи немного познакомятся с экономической наукой (как это сделал сам Познер), удастся

найти «эффективное» решение социальных проблем и разрешить

вековые проблемы правосудия.

Тем, кто говорил, что он попирает справедливость в ее традиционном понимании, Познер отвечал, что, «возможно, самое обычное» значение справедливости — это и эффективность505. Когда говорят, например, что «несправедливо» осуждать людей без судебного разбирательства или изымать собственность без компенсации, «это может быть истолковано как уверенность, что такое поведение представляет собой расточительство в отношении ресурсов». Позднее Познер сгладил это уравнивание справедливости и эффективности более бесцветным утверждением, что между ними нет «фундаментальной несовместимости»506. Потом он смягчил и его, заявив (на этот раз несомненно корректно), что такие принципы морали, как честность, надежность, милосердие, воздержание от небрежности и насилия, «в общем случае служат достижению эффективности».

Итог этих событий крайне любопытен. Во-первых, описывалось, что воображаемый паровоз (или фабрика) обдает искрами (дымом) такое число фермеров (или семей), что трудно достичь с ними договоренности о компенсации. Это может стать причиной увековечения неэффективного состояния дел (нужно понимать дело таким образом, что железная дорога или фабрика с радостью выплатили бы компенсацию, если бы не издержки этой сделки). Позже, в 1973 году, Познер в печати рассуждал, что судьи должны выносить решения, руководствуясь соображениями эффективности, поскольку она действительно то же самое, что справедливость. И в течение нескольких лет в курсах экономики и права в ведущей школе права Америки преподавали эту странную доктрину.

Некоторых правоведов заинтриговала бодрящая перспектива подхода к праву, освобожденного от ценностных суждений. Что если принимать решения в пользу стороны, которая больше ценит право или, в случае вопроса об обязательствах, в пользу стороны, которая сможет все сделать безупречно с наименьшими издержками? Что если в самом деле удастся распутать клубок правовых проблем с помощью явно нейтрального расчета издержек и выгод? Другие правоведь!, однако, не испытывали восторга. Они заподозрили, что Коуз и Познер изобрели какой-то трюк. Но что это за трюк?

Познер написал, что «может представиться возможным вывести из экономической теории базовые формальные характеристики права» 3t>. На что Артур Лефф из Йельского университета заметил: «И все это уложится в двухстраничную главу. Что за благодать»31. Обескураженный, Мортон Хорвитц из Гарвардской школы права писал, что «наука», которую он поставил в кавычки так же, как Познер ставил в кавычки «справедливость», дала «школе Познера» «видимость легитимности»32. Стоит отметить, что два этих скептика из Лиги плютца507 сами были отчасти обезоружены позитивизмом Познера, то есть его отрицанием общепринятых моральных норм. Казалось, что он нашел способ обосновывать результаты деятельности рынка, ничего по существу не поддерживая. В этом и был трюк. Артур Лефф гонялся за «протащенной контрабандой нормативностью». Франк Микел- ман из Гарварда полагал (правильно), что во всем этом деле есть нечто «тавтологическое, далекое от эмпирики и нефальсифицируемое»33. Рональд Дворкин из Оксфорда, пожалуй, ближе всех подошел к пониманию того, что происходит. Само понятие эффективности является не «причиной», а «следствием» личных

34

прав человека, написал он .

По определению Вильфредо Парето, эффективность — экономическое состояние, возникающее в результате добровольного обмена. Это означает (если оставить в стороне трансакционные издержки), что по определению эффективно все, что собственники по доброй воле делают со своею собственностью. Следующий пример (из реальной жизни) иллюстрирует эту мысль. В 1994 году американский фермер (японец по происхождению) выращивал клубнику на 58 акрах земли через дорогу от Диснейленда. Ягоды он продавал с придорожного лотка по доллару за пакетик. Ему приходилось начинать рабочий день в пять утра, включать тепловые вентиляторы, когда угрожали заморозки, и т.д. Газета Los Angeles Times сообщила, что как-то Майкл Эйснер пригласил его на ланч в Диснейленд и предложил ему по 2 млн долларов за акр. «Мне это не подходит, — сказал фермер репортеру. — Я не тот,

кого вы называете деловыми людьми» . Тем не менее экономисты с готовностью согласятся с тем, что эта земля используется эффективно. В анализе издержек и выгодна стороне «выгод» следует учесть неденежное удовлетворение, так что экономистам остается только заявить, что Дисней не предложил фермеру достаточной цены, чтобы побудить его продать землю. Таким образом, на практике эффективность подчинена собственности. Это и есть «протащенная контрабандой нормативность», которую искал профессор Лефф. В экономическом дискурсе, таким образом, эффективность означает просто «соотнесенность с собственностью». Поэтому критерий эффективности содержит уклон в пользу рынка и существующего распределения собственности. Следовательно, профессор Дворкин был прав, когда сказал, что эффективность есть «последствие» прав (собственности). Такое понимание неизбежно в силу общепринятого определения эффективности.

Другой большой проблемой является то, что никто и никогда толком не измерял уровень неэффективности, порождаемый пограничными трениями между соседями. Но он заведомо невысок. От того, что происходит границ собственности, зави

сит, создается ли богатство вообще, а если создается, то в большом объеме или в малом. Поскольку считается, что и фермер, и Диснейленд действуют «эффективно», при том что первый создает ничтожно малое денежное богатство в сравнении со вторым, представляется, что любая дисциплина, уделяющая столько внимания трансграничным экстерналиям, — которые могут быть как положительными, так и отрицательными, — это упражнение в тривиальности. Оно подчиняет обычное исключительному и отвлекает нас от общего правила.

Утверждение, что из-за высоких трансакционных издержек в системе частной собственности порой возникают «неэффективные» ситуации (в исходной формулировке Коуза), легитимизирует вмешательство экспертов по эффективности с целью перегруппировки всех прав собственности, и эта идея приводит в ужас большинство сторонников свободного рынка. Это привело бы к нестабильности всей собственности и к разрушению самой основы свободного рынка — добровольного обмена. Так, Коуз, начав с того, что смягчил предложенное Пигу обоснование правительственного вмешательства, создал перспективу намного более серьезного вмешательства.

Утверждение Познера и Коуза, будто в прошлом судьи при вынесении решений опирались на экономические критерии, может быть истинным лишь для ничтожного числа дел. Коуз ссылается

на пример из истории английского права, на дело «Стуржес против Бриджмена» (187 9), в котором шум от дробилки, использовавшейся кондитером, досаждал жившему по соседству врачу. Его решение, писал Коуз, зависело от того, «добавляет ли дальнейшая эксплуатация оборудования больше к доходу кондитера, чем она же сокращает доходы доктора»30. А. У. Брайан Симпсон, профессор права из Мичиганского университета, недавно исследовал этот процесс, посетив Государственный архив в Лондоне и даже дом врача на Уимпол- Стрит. Он обнаружил, что важная правовая проблема заключалась не в том, кто больше ценит право производить шум, а в том, имеет ли кондитер право и дальше производить шум, «поскольку с годами приобзр7ел право на это в силу надуманной доктрины утраченного дара»3 .

Иными словами, если вы создаете своим соседям некие неудобства, а они обращаются с жалобой на это только через несколько лет, вы по умолчанию приобретаете «право» действовать также и дальше. Обратившись с жалобой слишком поздно, соседи утратили «дар» (предоставленное законом право иска через суд). Но в деле «Стуржес против Бриджмена» судья постановил, что врач, лишь недавно построивший себе приемный кабинет в задней части сада (рядом с шумными дробилками), такого права не утратил. То, что кабинет был построен недавно, объясняет, почему раньше шум не причинял помех и не был основанием для судеб - ного разбирательства. В результате судья принял решение в пользу врача, и шумные машины были остановлены.

Профессор Симпсон нашел предложенное Коузом истолкование смысла процесса неубедительным: «В ходе судебного разбирательства по этому делу не было сделано ни малейшей попытки исследовать экономическую или общественную ценность деятельности врача или кондитера; с правовой точки зрения подобные детали не имели отношения к делу, как это и должно быть в капиталистической системе с ее уважением к праву частной собственности. Не дело судов своей властью подменять права тяжущихся. Будучи собственниками недвижимости, стороны заслуживают того, чтобы к ним относились одинаково и уважали их право делать у себя то, что им нравится, пока, разумеется, это не нарушает некие правовые запреты. ...Даже сегодня суды не берут на себя общее рассмотрение эффективности использования смежных участков земли и соответственное перераспределение прав, и уж определенно они не шли на это в XIX веке. Если бы они решились на это, это был бы конец права частной собственности»508.

В общем, утверждение Познера об «экономической ориентированности общего права» страдает серьезным изъяном, поскольку экономические издержки и выгоды включают субъектив - ные и не поддающиеся измерению элементы «удовлетворенности» (что и продемонстрировал фермер, отвергший выгодное предложение Диснейленда). Это означает, что задним числом в любом судебном решении можно найти свидетельства того, что «выгоды» оказались весомее, чем «издержки». Иллюстрацией может служить обсуждаемое Познером знаменитое дело о причинении вреда в процессе «Плуф против Путнэма» (1908). Попавший в шторм истец попытался причалить к ближайшей пристани. Служащий оттолкнул его лодку, и она была разбита волнами. Владелец лодки подал иск о возмещении убытков, и владелец пристани был признан виновным. Вот как Познер продолжил эту историю: «Для истца возможность во время шторма незаконно проникнуть на территорию ответчика была очень ценной, а для ответчика издержки, которые позволили бы предотвратить крушение лодки, были очень незначительны. Переговоры о праве воспользоваться пристанью в сложившихся обстоятельствах вряд ли были воз - можны. Суд верно решил, что обвиняемый виновен в крушении

39

лодки» .

Проблема в том, что Познер распределил издержки и выгоды таким образом, чтобы создалось впечатление, будто суд следовал в этом деле его логике. Если бы судья принял другое решение и оп - равдал владельца пристани, все равно можно было бы доказывать, что выгоды перекрыли издержки. Судья мог бы рассуждать, например, так, что для общества важнее укрепить принцип защиты собственности, чем сохранить лодку истца, а потому следует его «примерно наказать», а владельца пристани — оправдать. (Нет сомнений, что в более суровые времена судьи принимали именно такие решения.)

Общее право давно исходит из того, что в чрезвычайных обстоятельствах людям позволено нарушать чужие права собственности. И нет сомнений, что судья принял в этом случае верное решение. Когда время не ждет, права собственности должны отходить на второй план. Но нет никакой уверенности в том, что

в этом случае судья руководствовался экономическими соображениями. Он мог руководствоваться правилом: «В чрезвычайных обстоятельствах собственники должны проявлять милосердие». Для экономистов позднейшей формации или для судей, изучавших экономическую теорию, это правило морали можно замаскировать под свободный от ценностных суждений анализ издержек и выгод. Это помогает нам понять, почему подход Познера возмутил многих юристов. Метод Познера консервативен, потому что его почти всегда можно использовать для доказательства того, что прошлые решения судов правильны, и для создания «экономического» обоснования этих решений. Единственной альтернативой стало бы утверждение, что прежние решения судов были неправильны, и это вынудило бы Познера подобрать для сторон иной набор издержек и выгод. Произвольный характер такого рода упражнений очевиден.

Проблема субъективного характера издержек и выгод была затронута в 1930-е годы в знаменитом споре между Пигу и Лайонелом Роббинсом из Лондонской школы экономики. Пигу утверждал, что с ростом дохода каждый следующий доллар представляет для человека меньшую ценность, чем предыдущий. Будь это верным для всех, ценность еще одного доллара для миллионера оказалась бы меньшей, чем его ценность для нищего. Следовательно, государство смогло бы повысить всеобщее благосостояние, отняв доллары у богатых и отдав их бедным. Для бедных полученные деньги означали бы неизмеримо больше, чем для богатых отнятые. Этот аргумент использовался для оправдания прогрессивного подоходного налога и перераспределения доходов вообще.

Роббинс возражал, что аргумент необоснован, потому что у нас нет информации для «межличностного сопоставления» полезности. Лишний доллар может не представлять для меня интереса, но быть очень ценным для вас, даже если мы равны по материальному положению. Интересно, что в этом споре о перераспределении доходов Познер принял позицию Роббинса, хотя аргумент последнего мог быть использован против его собственного подхода к анализу правовых норм. «Нам неизвестны и, возможно, никогда не будут известны форма и высота индивидуальных кривых предельной полезности», — поддержал Познер позицию Роббинса509. Фактически, добавил Познер, будет приемлемым предположить, что «люди, упорно и успешно зарабатывающие деньги, в среднем ценят деньги больше всех». Но, когда речь заходила об экономическом анализе права, он находил возможным отвергать аргумент о недопустимости сопоставления ценностных оценок разных людей как «совершенно бесплодный»510.

Трансакционные издержки не поддаются измерению, и порочность подхода, используемого теорией экономики и права, состоит в том, что она пытается обойти этот момент, вводя «предположение» о заданном уровне издержек и выгод. Ошибочно само предположение. Еоворяпо существу, есть ситуации, относительно которых мы можем утверждать, что трансакционные издержки высоки (даже если мы не в состоянии их измерить). Пол Хейне из Вашингтонского университета привлек наше внимание к трудности перемещения товаров с места на место в стране, где, помимо всех других издержек, не вполнеясно, что кому принадлежит (такой, как, например, СССР).

Когда СССР распался, отмечает он, журналисты сообщили, что в сельских районах на полях гниет несобранный урожай, тогда как в городах продовольственные магазины совершенно опустели. Почему никто не взялся за перевозку продуктов питания в города? Организовать транспортировку было не так-то просто: «Кому принадлежали пропадавшие продукты питания? У кого было право собрать урожай? Кому принадлежали уборочные комбайны? Кто мог распорядиться об их использовании? Кому принадлежали грузовики, нужные для доставки собранного урожая в города? Того простого факта, что урожай пропадает на полях, в то время как горожане голодают, мало для того, чтобы наладить перемещение продовольствия с полей в города. Вначале нужные люди должны получить соответствующую информацию и стимулы»4-.

Сравните это с США, где поля, продовольствие, склады и продовольственные магазины находятся в частных руках. «В системе с четко определенными правами собственности, — продолжает Хейне, — у людей, располагающих информацией о ситуации, будут мощные стимулы для приобретения всего того, что нужно для перемещения продовольствия туда, где оно необходимо. А в системе, разрешающей свободный обмен между собственниками, необходимые ресурсы быстро и задешево окажутся в распоряжении тех, кто может найти им ценное применение». Таким образом, в экономике с частной собственностью и налаженной системой обмена правами собственности трансакционные издержки минимизируются .

Раз мы выяснили, что «эффективный» следует читать как «уважающий собственность», то напрашивается иное истолкование утверждения Познера, будто в прошлом судьи принимали решения, сообразуясь с эффективностью. Если, принимая решения, они заботились о том, чтобы собственность была надежно защищена, чтобы ничто не мешало обмену, чтобы безбилетничество было более накладным, а конкуренция более напряженной (все это из уважения к содержащимся в общем праве законам о собственности и о договорах), они также (случайным образом) способствовали повышению экономической эффективности. Но делали они это не потому, что в глубине души были экономистами, а потому, что их решения согласовывались с требованиями сира- ведливости. Возможно, именно по этой причине Познер не заметил настоящего объяснения «экономической ориентированности общего права».

Однако к тому времени, когда Рональд Коуз в 1991 году прибыл в Стокгольм, из его многолетних размышлений о взаимосвязанности экономики и права возникло нечто ценное. В итоге он пришел к выводу, возможно, слишком самоочевидному, чтобы о нем говорить, если бы только экономисты не умудрились столь долго его не замечать. Закон определяют, написал он, права и обязанности, которыми обладают люди, а потому «правовая система оказывает глубочайшее влияние на экономику, и можно сказать, что в определенном смысле даже руководит ею ». А еще чуть ниже он сделал следующее замечание, выражающее смысл почти всей моей книги: «До сравнительно недавнего времени большинство экономистов как будто не осознавали этой взаимосвязанности между системами экономики и права, разве что в самом общем виде. ...Экономистам нет смысла обсуждать процесс обмена, не определив предварительно институциональный контекст, в котором происходит торговля, поскольку он влияет на стимулы про-

43

изводителеи и на трансакционные издержки» .

Маркс поместил телегу экономической науки перед лошадью правоведения. Для некоторых правоведов это, на первый взгляд, выглядело так, будто дисциплина, именуемая теорией экономики и права, пытается найти новые обоснования для того, чтобы сделать то же самое. Попытки двигаться в этом направлении, несомненно, были. Но в конечном счете самым важным результатом этой теории было то, что она привлекла внимание к фундаментальному обстоятельству: когда вещи находятся в собственности, их можно эффективно использовать, а когда они ничьи, то их используют расточительно, а издержки на передачу их тем, кто их ценит выше, оказываются чрезмерно высоки. Коуз под конец вернул лошадь на надлежащее место. «Теперь начинают признавать, — добавил он, — необходимость определить институциональный контекст, и кристально ясной сделало ситуацию то, что происходит сегодня в Восточной Европе»44.

I

<< | >>
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава 20 НОВОЕ ОТКРЫТИЕ СОБСТВЕННОСТИ:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -