<<
>>

Глава 13 ПОЧЕМУ РАЗВИТ НЕ ВЕСЬ МИР?

В 1980 году в обращении к Ассоциации историков экономики ее президент Ричард Истерлин из Пенсильванского университета спросил: «Почему развит не весь мир? » После успеха плана Мар - шалла выросло новое поколение.

С начала промышленной революции прошло более двухсот лет. Объемы производства увеличивались невиданными темпами, что и побудило Саймона Кузнеца заявить о новой эпохе мировой истории. «Однако, — добавил профессор Истерлин, — спустя два столетия подавляющее большинство мирового населения продолжает жить в условиях, мало чем отличающихся от условий начала этой эпохи». И с необычной ноткой сомнения он задал еще один вопрос: станет ли когда-нибудь развитым весь мир?247

Спустя несколько лет конференция в Уильяме - колледже мало что оставила от былого оптимизма, царившего со времен окончания Второй мировой войны. Что-то пошло не так. В 1989 году гарвардский историк Дэвид Ландес повторил вопрос Истерлина, но теперь он прозвучал как признание полного поражения. В течение полутора столетий после Адама Смита «преобладала уверенность в неизбежности материального прогресса». Собственно говоря, «на этом держался мир, очарованный чудесами науки»248. В XIX веке даже социалисты разделяли всеобщий оптимизм, социалисты.

Одно время предполагали, что ожидавшийся триумф задерживают пережитки империализма. Нет ничего удивительного в том, что колонии оставались решительно неразвитыми. После обретения независимости высвободится внутренняя энергия, и везде начнется экономическое развитие. Эти надежды продержались до 1970-х годов. «С тех пор мы разочаровались», — добавил Ландес. Правда, были отдельные успехи. Но были и провалы — провалы, «доводившие до отчаяния».

Вначале считалось, что ключом к богатству являются природные ресурсы. Этого взгляда кое-где придерживаются и до сих пор, в той мере, в какой Саудовская Аравия или Объединенные Араб- ские Эмираты считаются сегодня богатыми, хотя на самом деле им всего лишь посчастливилось наткнуться на временную золотую жилу.

В 1960-е годы экономическое превосходство США иногда приписывали «изобилию природных ресурсов». Но когда за экономическим подъемом обделенной ресурсами Японии последовал быстрый рост Тайваня, Южной Кореи и Гонконга, материалистический аргумент стал неубедительным.

Со времен Мальтуса некоторые считали, что быстрый рост населения мешает экономическому росту. Гели разделить величину ВНП на численность населения, получим доход на душу населения, и чем меньше знаменатель, тем больше доход. ООН и другие организации десятилетиями считали число ртов и пытались ограничить рост населения. Но люди являются на свет не только с желудками, но и с мозгами, а беднейшие страны зачастую отличаются наименьшей плотностью населения. Со времен Второй мировой войны рост населения вызывал тревогу в основном потому, что людей рассмат - ривали как потребителей, а государство как кормильца.

Со времен Второй мировой войны пудрила мозги еще одна ложная и очень модная идея — планирование, якобы оправдавшее ожидания в СССР. От слаборазвитых стран требовали создания плановых органов, наделенных полномочиями инвестировать накопленный в стране капитал. Гели внутренних финансовых ресурсов не хватало, разницу восполняла зарубежная помощь. Гели не было отечественных специалистов по планированию, вместе с деньгами из-за границы присылали иностранных советников и экспертов.

Идея планирования возникла в XX веке. В работах Маркса, фабианцев или у английских социалистов до конца Первой миро - вой войны о нем нет ни слова. Английский экономист Джон Джукс пришел к выводу, что, «подобно многим пагубным идеям», планирование возникло как метод управления военной экономикой в Германии в 1914—1918 годы. Когда Ленин пытался применить эту идею на практике, он не смог найти никаких подсказок в социалистической литературе того времени. После Второй мировой войны оды планированию возносили, главным образом, британские политики, а правительство Эттли сделало нерешительную попытку реализовать его на практике. Когда стало понятно, что это путь к тоталитаризму, британцы мудро изменили курс249.

Первые энтузиасты плановой экономики, включая Уильяма Бевериджа и сэра Оливера Фрэнкса, верили, что их проекты совместимы и с социализмом, и с частным предпринимательством. Однако Генри Саймоне из Чикагского университета полагал это «лицемерием». Беверидж призывал к чисто коллективистскому планированию, хотя и не использовал этого названия; он намеревался терпеть частные предприятия только при условии, что те «сохранились бы в остаточном количестве, вопреки проводимой политике», — писал Саймоне. Компания перестает быть частной, если ей можно диктовать, что она должна производить, кого нанимать и какие цены устанавливать250. Основной недостаток прежних поборников планирования заключался в том, что они не понимали, что у частных и государственных предприятий совершенно разные структуры стимулов.

Поразительно, как много экономистов с энтузиазмом отнеслись к планированию, хотя в период их наивысших восторгов не было надежных свидетельств того, что оно работает эффективно. Планирование не сыграло никакой роли «в экономическом развитии ни одной из ныне развитых стран», написал П. Т. Бауэр в книге Dissent on Development. Планирование вошло в моду, потому что его считали научным, а наука казалась ответом на все. Математика была куда рациональнее веры и идеологии и пользо - валась гораздо большим уважением. Идеологии стали ненужными. Делом ученых с их логарифмическими линейками было разработать свои «модели» и составить правильные системы уравнений. Как сказал журналистам в 1960 году премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, «планирование и экономическое развитие превратились в своего рода математическую проблему, которую можно решить научными методами. ...Поразительно, но в этом сходятся даже советские и американские эксперты. Когда здесь появляется русский специалист, изучает наши проекты и дает свои рекомендации, просто удивительно, как эти рекомендации согласуются с советами, скажем, американского эксперта.

.. .Когда на сцене появляется ученый или технолог, будь то русский или американец, выводы оказываются одними и теми же по той простой причине, что развитие и планирование сегодня стали делом почти чистой математики»251.

Гюннар Мюрдаль, один из ведущих проповедников планирования, получивший в 1974 году Нобелевскую премию по экономике, почти не преувеличивал, когда в 1956-м заявил, что «правительства и эксперты развитых стран единодушно поддебржива- ют» «широкомасштабное национальное планирование» . Неру нисколько не преувеличивал, сказав, что планирование считается «делом почти чистой математики». Это доказывало множество моделей. По мере того как шли годы, а обеспеченность жильем и потребительскими товарами длительного пользования почти не менялась, уравнения делались все более сложными. Вместо модели Харрода—Домара появилась модель Солоу, но потом и ее пришлось дорабатывать. Шла погоня за смешанными переменными. К тому времени когда Альберт Хиршман из Принстонского института перспективных исследований засел за обдумывание цепи неравновесия, обратных и прямых связей, а также эффектов поляризации, игра в планирование была проиграна252.

Вера в экономическое планирование иллюстрировала афоризм Кейнса, утверждавшего, что идеи экономистов «и когда они правы, и когда ошибаются, имеют гораздо большее значение, чем принято думать»253. В «третьем мире» на протяжении 40 лет ничто другое значения не имело. Считалось, что современному миру больше не нужны свободные рынки и режим частной собственности. Новые страны не могли ждать, когда те принесут плоды. Да к тому времени мы все будем мертвы! Чарльз Киндлбергер из Массачусетского технологического института четко сформулировал ошибочные идеи поборников планирования: за государственную собственность ухватились потому, что частные предприятия «работают, или предположительно будут работать, плохо»; правительство имеет явные преимущества перед частными предприятиями там, где речь идет о риске, инновациях и принятии решений; но в слаборазвитых странах его «настоящая сила» идет от «его преимущества в привлечении людей способных и энергичных, без которых невозможен рост»254. Сегодня экономисты отвергли все эти идеи.

Специалистов по экономическому развитию окрылял наглядный успех плана Маршалла. За четыре года после того, какой был объявлен, США вложили в Западную Европу 13 млрд долларов, (около 90 млрд в долларах 1997 г.), и Европа ожила. При этом никто не вспомнил о том, что страны — получатели помощи обладали перед войной политической и правовой инфраструктурой, необходимой для развития, и они не утратили ее к 1947 году. Как заметил спустя годы сенатор Уильям Фулбрайт, план Маршалла создал «ложное впечатление, что мы способны решить любую проблему, бросив на это деньги»10. Фулбрайт и сам участвовал в выработке этого плана.

Несмотря на самокритичный анализ, причина последующих неудач не понята и через сорок лет. Некоторые из тех, кто с самого начала принимал участие в плане Маршалла, сохранили материалистический подход. Речь все время шла об «инфраструктуре», но понималась она самым приземленным образом. Роттердам, например, удалось восстановить без труда, потому что «уже имелся план улиц и водопровода», сказал профессор Киндлбергер255.

Успех плана Маршалла ввел всех в заблуждение и положил начало масштабной политике помощи неевропейским странам. В 1949 году президент Трумэн в инаугурационной речи провозгласил «новую смелую программу, в результате которой выгоды наших научных достижений и промышленного развития будут использованы для улучшения и роста неразвитых регионов. Более половины народов мира живут в условиях, близких к нищете. Им не хватает пищи. Они страдают от болезней. Их хозяйственная жизнь примитивна и инертна»256. К концу холодной войны так называемому третьему миру было передано не менее 2 трлн долл. иностранной помощи, с учетом инфляции257. В целом это замедлило экономическое развитие, потому что, не будь смягчающего влияния, главам государств было бы труднее скрывать неблагоприятные последствия своей политики и накапливать ошибки. Экономические трудности принудили бы их двигаться в более плодотворном направлении. Стоит отметить, что в странах, не- демократичность которых вызвала неодобрение США, что приводило к сокращению или угрозе сокращения помощи (самыми яркими примерами таких стран служат Южная Корея, Тайвань и Чили), были проведены рыночные реформы, и их экономическое положение начало быстро улучшаться*.

Обычно материальная отсталость была достаточным условием выделения помощи без оглядки на породившие ее политические об - стоятельства. «Взяв на себя обязательство участвовать в общемировой борьбе с бедностью», писал Николас Эберстат, США решили рассматривать условия жизни людей отдельно от природы и качест - ва их правительств. Получилось, что мы попытались «купить улучшение материального положения отдельных мужчин и женщин» без учета «характера и практики политической власти» их стран258.

Поскольку бедные страны отличались от богатых по материальному положению, считалось, что решение проблемы должно состоять в материальной помощи. Можно развить слаборазвитые страны с помощью денежных вливаний, которые вежливо именовались «капиталом». Следствия принимали за причины. Бранней литературе по иностранной помощи трудно найти упоминания о собственности, кроме как о скрытом препятствии, которое следует преодолеть. Шокирующая истина заключается в том, что к 1949 году ни американская элита, ни большинство специалистов по экономическому развитию уже не понимали значения главных институтов, которые в течение двухсот лет обеспечивали прогресс и достижения Америки.

С экономической точки зрения «труд» и «капитал» — это факторы производства. Экономисты верили, что они сохраняют свою сущность в институциональном вакууме. В черном ящике теории эти «факторы производства» творили свои обычные чудеса. Среди тех, кто восхищался этими чудесами, пусть и без особой уверенности, был Альберт Хиршман из Принстонского Института перспективных исследований. «Одним из поразительных достижений современной экономической науки», писал он, было то, что на основе анализа экономического роста в развитых странах был разработан «аппарат» анализа, применимый к «самым примитивным экономикам»15. Возможно ли такое? Смешайте голые факторы производства в заданной пропорции, а потом посчитайте продукт, сходящий со сборочной линии!

Экономисты часто представляли себе труд как нечто, что просто-напросто «поставляется» на рынок, — как надежную функцию стремления человека к «максимизации богатства». Но правда в том, что труд всегда готов спрятаться. Капитал еще пугливее и готов сбежать при первом сигнале опасности. Проблема в том, что иностранную помощь, удостоенную звания капитала, считали сопоставимой с частными инвестициями. Правительствам-получателям следовало только пообещать, что деньги будут «инвестированы» . Но когда деньги прибывают в Гану, Газу или Гайану и оказываются под контролем местных чиновников, они перестают быть капиталом. Капитал должен приносить прибыль, но в туземных правительствах никто не жалеет об упущенной возможности получить прибыль от подарка, присланного казначейством США.

Еще меньше там заинтересованы в том, чтобы помешать расходованию денег на политические цели. Политики, уполномоченные тратить эти деньги, извлекут непосредственную выгоду, обращаясь с ними как с карманными деньгами на текущие расходы. В результате жизнь в странах, получающих иностранную помощь, все больше политизируется. Международные агентства помощи развивающимся странам до известной степени осознавали эту проблему, но мало что могли сделать, потому что любые попытки реформ были бы восприняты как покушение на национальный суверенитет.

Верить в то, что иностранные деньги могут сделать богатыми страны, не имеющие «приемных резервуаров» в виде частных предприятий, подчиненных дисциплине прибылей и убытков, все равно что верить в возможность оросить пустыню, поливая ее водой из танкеров. Если нет резервуаров для хранения, вода, вылитая на пересохшую землю, просто пропадет. Она испарится, уйдет в облака и прольется дождем примерно там, откуда ее привезли. В конце концов она опять окажется в западных резервуарах. И точно так же все и всегда знали, что помощь странам «третьего мира» быстро возвращается в резервуары, известные как счета в швейцарских банках.

Планирование всегда опирается на силу, и это считалось естественным. Сторонники планирования любили указывать на то, что правительства всегда использовали силу для защиты частной собственности. Джон Прайор Льюис, занимавший высокие посты в Экономическом совете при президенте, в Агентстве международного развития и в Агентстве по реконструкции Организации

7 Hirschman, Economic Development, 29.

Объединенных Наций, заметил, что если бы в 1950-е годы экономика коммунистического Китая росла быстрее, чем индийская, объяснением была бы «безжалостность» китайских плановых органов. Он признавал, что система laissezfaire достаточно хорошо работала в Британии и в СТТТАс их «уникальными историческими обстоятельствами». Но мы живем в другом мире. Те, кто отрицает законность «запланированного и направляемого развития», писал он в «Тихом кризисе в Индии» (1962), рискуют тем, что их признают «чокнутыми»10. Но, чтобы поддержать очередной пятилетний план экономического развития Индии, нужно было резко увеличить иностранную помощь.

На частную собственность редко кто нападал открыто, разве что левые, которым хватало отваги презирать входивший в моду математический камуфляж. Джоан Робинсон из Кембриджа допускала, что частная собственность и «большое неравенство в богатстве» могли быть нужны в XVIII веке, когда «идеалы равенства» удушили бы Промышленную революцию. «Но теперь частная собственность стала бесполезна», — добавила она17. В 1962 году Пол Бэрен из Стэнфордского университета сообщил: «.. .доминирующим фактом нашего времени является то, что институт частной собственности на средства производства, бывший некогда мощным двигателем прогресса, вошел в неразрешимое противоречие с экономическим и социальным развитием народов слаборазвитых стран». Никакое планирование, заслуживающее этого имени, невозможно, пока «средства производства остаются под контролем частных интересов »ls.

Джавахарлал Неру полагал, что частная собственность «намного аморальнее пьянства», потому что дает «частным лицам опасную власть над обществом в целом». Он былубежден, что у Индии нет другого способа покончить с бедностью, безработицей и упадком, «кроме социализма и устранения частной собственности». Частную прибыль должен заменить «высший идеал сотрудничества». Чтобы вести «строительство обобществленного государства», нельзя оставлять собственности никаких шансов19.

Вера в то, что экономический рост стал предметом прикладной науки, все еще находилась в зените, когда появилась книга Уолта 10

John Prior Lewis, Quiet Crisis in India (Washington, D. C.: Brookings Institution,

1962), 7, 26, 21. 11

Joan Robinson, in С. H. Feinstein ed., Socialism, Capitalism and Economic Growth: Essays Presented to Maurice Dobb (London: Cambridge Univ. Press,

1 967), 176.

'* Paul A. Baran, The Political Economy of Growth (New York: Monthly Review

Press, 1962), xl.

1 Jawaharlal Neru, Jawaharlal Neru: An Autobiography (London: Bodley Head,

1 945), 543, 589.

"Yi

Уитмена Ростоу «Стадии экономического роста» . Сегодня книга выглядит совершенно устаревшей, и можно только гадать, не были ли все «стадии» подсознательным отражением нового опыта перелетов на реактивных самолетах. Сначала идет традиционное общество, которое создает «предварительные условия для взлета». Потом происходит сам взлет. За ним следует «рывок к зрелости», двигатели индустрии работают во всю мощь. Наконец, когда ремни безопасности отстегнуты и появляются подносы с напитками, возникает «эпоха массового потребления». Книгу объявили «Некоммунистическим манифестом».

Крайне важные «предварительные условия для взлета» были созданы в Западной Европе 250 лет назад, писал Ростоу. «Прозрения современной науки начали претворяться в новые производственные функции и в сельском хозяйстве, и в промышленности». Но с претворением этих прозрений в функции теряется вся конкретика. Ростоу отмечает, что Британия первой создала предварительные условия взлета. Как это произошло? Страна обладала благоприятным географическим положением, природными ресурсами и подходящей «социально-политической структурой...»259. Уже теплее, но он так и не подошел к вопросу о «политической структуре». В Британии было «больше нонконформистов» , отмечает он однажды260. Его аргументы по ключевым вопросам составляют порочный круг: «В десятилетия, предшествовавшие взлету, в экономике и обществе в целом происходили изменения, существенные для дальнейшего роста»261.

В книге «Политика и стадии роста» он сделал еще один подход к проблеме. На этот раз он задал хороший вопрос: «Что случится, если центром анализа станет не рост, а политика? » Но его анализ так и остался преимущественно аполитичным. Потрясения большевистской революции и коллективизации он рассматривает как простую лакуну в процессе быстрого экономического роста, начатого при царях и позднее продолженного при комиссарах. По его оценкам, рост промышленного производства составил 9,9% в период 1928—1940 годов, и 9,6% в год в 1950-е. Такое развитие не может остановиться. Позднее обнаружилось, что советский самолет по-прежнему бежит по взлетной полосе262.

Поразившая многие страны проказа планирования отчасти была следствием несчастливого стечения обстоятельств. Деколонизация произошла как раз в тот период, когда в западных столицах был в моде социализм. Пакуя чемоданы и готовясь к отъезду, колониальные чиновники не только давали дурные советы новым правителям, но и сами всерьез верили в них. С учетом сообщений о советских успехах вера в планирование вряд ли казалась новым правителям утопичной. К тому же она отвечала их собственным амбициям, особенно в Африке. Авторитарным вождям легко найти обоснование для централизации власти. Порой это получало местный колорит, как в случае танзанийского лидера Джулиуса Ньерере с его (согласно Ньерере, переводится как «дух

родственных чувств»263). Подобно многим другим африканским лидерам, он был только рад принять философию, сулившую тройную выгоду: она обеспечивала экономическую помощь, давала надежду на быстрый экономический рост и приводила в уныние политическую оппозицию.

Разумеется, вопрос, заданный профессором Истерлином, можно интерпретировать иначе. Во «втором», или коммунистическом, мире собственность была ликвидирована намеренно. В «третьем мире» народы жили в условиях тирании. Общим для обоих миров было презрение к экономическим свободам. Только в «первом» мире существовали верховенство права, защита права частной собственности и права заключения договоров. Но даже здесь во многих странах высокие налоги и национализация собирали свою дань. Специалисты по экономическому развитию из стран, в которых сохранились экономические свободы, не понимали своего счастья. А поддержка ими политики планирования и пренебрежения собственностью способствовала росту угнетения, обычного для всех слаборазвитых стран.

Социалистический энтузиазм подмял под себя Африку как раз в тот момент, когда ситуация там начинала улучшаться. Большинство племенных земель южнее Сахары принадлежали общинам, а потому стали сюжетом «трагедии общинных выпасов». Но земли было так много, что племена могли постоянно откочевывать в новые районы, давая отдых истощенным пастбищам. Тем не менее с ростом населенйя делать это становилось все труднее, и нарастало давление в пользу приватизации. Эти изменения, в том числе покупка и продажа земли отдельными членами племени, начали происходить в конце колониального периода.

Но колониальная администрация мешала всему этому, потому что подобная торговля не была «в обычае» Африки.

Роутон Симпсон, критик такого поведения колониальных властей, заметил, что «когда появлялась собственность на землю, имевшая все характеристики фригольда, центральное правительство и суды не признавали ее, потому что она не соответствовала местным обычаям». Она и в самом деле не соответствовала обычаям, потому что когда земля была «бесплатна как воздух и вода», она не продавалась, «так же как не было торговли землей у древних британцев». Здесь, однако, естественному стремлению племен к переменам, такому же, как в Британии столетиями ранее, воспрепятствовали современные британцы. Разумеется, после обретения независимости новые лидеры не захотели ни возврата к племенным порядкам, ни движения к приватизации, а прямиком направились в светлое плановое будущее20.

Со временем западным государственным деятелям стало ясно, что нужны и политические предосторожности: капитала, планирования и экспертных оценок было недостаточно. Было решено, что недостающим элементом является демократия. Разве в США и в европейских странах не проходят каждые несколько лет выбо - ры? Но как впоследствии показал опыт многих стран, голосование лишь поверхностно и не вполне удовлетворительно описывает любой конституционный режим. Та мысль, что «недостающим ингредиентом» экономического развития является собственность, забрезжила перед западными лидерами, только когда уже шаталась Берлинская стена. Президент Рейган несколько раз упомянул о собственности во время своего второго срока, но ясное понимание возникло только с публикацией в 1989 г. книги Эрнандо де Сото «Иной путь»27. Подобно своему однофамильцу в XVI веке, де Сото занялся исследованием Латинской Америки, но его интересовала не география, а политические институты.

Де Сото заинтересовался: почему экономическое развитие происходило лишь в небольшой группе стран? В 1950-х годах в Международной школе (Женева) он заметил, что его соученики из 64 стран демонстрировали непредсказуемые способности. Нацио-

S. Rowton Simpson, «Land Tenure: Some Explanations and Definitions," Journal ofAfrican Administration 6: 51 — 52; см. также: David E. Ault and Gilbert L.

Rutman, "The Development of Individual Rights to Property in Tribal Africa," Journal ofLaw and Economics, 22 (April 1979), 163 —182.

Сото Э. де. Иной путь. М.: Catallaxy, 1995; 2-е изд. Челябинск: Социум, 2007.

нальные стереотипы оказались обманчивы. «Не в том дело, что латиноамериканцы лучше танцевали, а немцы лучше успевали в математике», — говорит он. Он рассматривал семейные фотографии друзей, и было ясно, что Перу беднее почти всех остальных стран. Намного беднее. Сначала он думал, что это объясняется романтическим восприятием. У перуанцев больше солнца, верховых лошадей и золотых зубов. Это была не столько бедность, сколько другая культура. Позднее он отверг это объяснение бедности. Он не видел причин, по которым перуанцы должны быть настолько беднее швейцарцев264.

Тем временем в Лиме стали появляться иностранные наблюдатели и чиновники международных организаций, и они признавали: да, североамериканцы богаче. У них есть эта штука, капитализм, а вот латиносы... ну, у них другая культура. Она не ниже, не думайте, никакой второсортности. Просто другая культура, и очень благородная. Разве не было чего-то волнующего в этих преданиях о былом величии инков, в одеялах над входом в ветхие лачуги, за которыми высятся величественные пики Анд? Де Сото приводило в ярость, когда ему говорили, что перуанцы не приспособлены крыночной системе. Он отправился в Женевский университет и между строками экономических трактатов постоянно находил все тот же аргумент о различии культур. Но он чувствовал, что должно быть что-то более отчетливое, прежде всего то, что можно было бы изменить. Что это за недостающий ингредиент?

В конце концов он вернулся в перуанский водоворот, мир с 23 млн жителей, по большей части очень бедных. Многие возделывали коку, и через несколько лет они уже поставляли две трети сырья для мирового рынка кокаина. По деревням сновали неутомимые курьеры колумбийских наркокартелей. Этот мир привык к нестабильности своих правительств, действовавших в качестве частных агентов перуанской элиты, сильно обедневшей из-за своего презрения к правам человека. Это был мир перебоев в подаче электроэнергии, комендантского часа и холеры (вызываемой отсутствием чистой воды). Судьи были продажны, а жизнь подавляющего большинства населения протекала за гранью закона.

Подобная система издавна.существовала по всей Латинской Америке. Паутина законов защищала привилегированный класс от конкуренции чужаков, то есть подавляющего большинства населения. Всем гарантировалось неравенство перед законом. Тем самым система сохраняла монополию деловых кругов, которые, в свой черед, контролировали закон и законодателей, Все это похоже на систему, которую Адам Смит назвал меркантилизмом265. Для нее тоже были характерны тесные связи между авторитарным государством и кликой купцов.

Как и в других латиноамериканских странах, в Перу институты носят обманчиво знакомые имена, за которыми скрываются латинизированные карикатуры на североамериканские реалии: политические партии, казначейство и резервные банки, принцип разделения властей и пр. Такие механизмы, как журналистские расследования и публичная политика, обеспечивающие прозрачность и подотчетность властей в США, здесь просто отсутствуют. Безбрежная коррупция позволяет узким привилегированным группам расчленять и приватизировать иностранные инвестиции. Выступая на слушаниях Объединенного экономического комитета Конгресса и Сената США, де Сото сообщил, что «некоторые правительства подозреваются в том, что они завышают стоимость осуществляемых ими инвестиционных проектов вдвое». «Бюджетные комитеты», свободные от всякого внешнего контроля, заключают договоры с подрядчиками без каких-либо торгов или публикаций в правительственных изданиях266.

В Перу де Сото сделал то, что редко делают представители Всемирного банка, погруженные в бумажную работу и занимающиеся на компьютерах бумажной экономикой. Он вышел на улицы Лимы. На берегах реки Римак он обнаружил два разительно несхожих района, каждый площадью около трех акров земли и с населением около пятисот человек. На одном берегу жалкие лачуги из необожженного кирпича или картона; на другом — кирпичные дома, аккуратные газоны, тротуары и магазины, над которыми живут торговцы. Оба района основаны индейцами, пришедшими в столицу из одного и того же района Перу. Различие не удается объяснить ни «культурой», ни «эксплуатацией». «Может быть, империалисты янки эксплуатируют тех, кто живет на левом берегу, но забыли про правый берег?» — спросил он.

Он нашел отставного чиновника из Министерства жилищного строительства, который знал ответ. Начало обоим кварталам положили сельские мигранты, незаконно осевшие на пустующих землях. В Перу отсутствует простая процедура получения законных прав на землю. Доступ к законной регистрации правящий класс страны закрепил за собой как «привилегию» в самом буквальном смысле слова, т.е. как «частный закон». Со временем правящий класс сделал доступ к регистрации недвижимости настолько дорогим, что большинство людей обходятся без этой

%

процедуры. Различие между двумя кварталами объясняется тем, что лидер процветающего «бодался» с чиновниками Лимы целых шесть лет, пока не выбил законные права собственности для всех своих, а на другой стороне реки этого добиться не сумели. Собственники на одном берегу реки ощущают уверенность в том, что плоды их труда защищены, а у незаконных поселенцев на другом берегу такой уверенности нет.

«Все совершенно логично, — объяснял де Сото журналисту Юджину Метвину. — Юридическая защита плодов человеческого труда и изобретательность, то, что мы называем правом собственности, оказывается главным освободителем предприимчивости»267.

В Перу, если человек решил заняться самостоятельным бизнесом, сделал вывод де Сото, он почти обречен навнелегаль- ность. То же происходит и в других латиноамериканских странах. В Мексике книга «Иной путь» стала бестселлером, и писатель Октавио Пас сказал де Сото: «Измените имена, и это будет история про Мексику»268. Созданный де Сото Институт за свободу и демократию провел исследования в Эквадоре и Сальвадоре и получил приглашение сделать это в Гватемале, Гондурасе и Индонезии. Де Сото обнаружил, что во всех странах «третьего мира» еще не решена проблема регистрации недвижимости.

Позднее его институт получил поддержку американского Агентства международного развития. Главным открытием оказалось то, что подавляющее большинство перуанцев — 60% горожан и 90% сельских жителей — не имеют защищенных прав собственности. Какая - то собственность у них есть, но она не имеет законного статуса. По всему «третьему миру» подавляющее большинство населения живут также, как сквоттеры в Лиме: в постоянном ожидании изгнания, захвата или наплыва очередной волны незаконных поселенцев. В таком мире невозможно думать о долгосрочных проектах.

Найти цифры было нелегко. Спроси министерского чиновника о цифрах, рассказывает де Сото, и тебе скажут, что на 80% домов есть правовой титул. А все ли в порядке с этими документами? «Никак нет, на 40% объектов недвижимости имеются конфликтующие притязания». А незаконно заселенные районы вы учитываете? «Нет, конечно, мы их не считаем. Это ведь захватчики». А давно ли они захватили эти земли? «Двадцать лет назад, пятьдесят лет назад».

Если учесть все исключения, говорит де Сото, получим все те же 90%. Люди, живущие в лесах, в Андах, в бассейне Амазонки, на окраинах городов, не учтены. С самого начала программ иностранной помощи никто подобных исследований в странах «третьего мира» не проводил. Американским чиновникам соответствующих организаций не хватает ни смелости, ни знания местных условий, необходимых, чтобы усомниться в официальной статистике и собирать собственную. Люди де Сото смогли сделать это, потому что они перуанцы и работали в Перу.

«Что касается документов на собственность, то они, по-види- мому, есть у большинства латиноамериканцев, — поясняет де Сото. — Здесь всегда были диктаторы или охотящиеся за голосами политики, и они охотно помогали с этими бумагами. Но это же бесполезная бумажка — документ на право собственности, который невозможно зарегистрировать. У нас нет такого места, куда можно прийти и найти человека с картой, который удостоверит, что вы здесь единственный хозяин и что не найдется еще четверых с такими же документами на тот же самый клочок земли»269. Вот почему так важна система регистрации недвижимости. В Европе она тоже появилась довольно поздно. «В XV—XVI веках землевладельцы жаловались, что такая информация не должна быть достоянием публики», — говорит де Сото. Они, словно швейцарские банкиры, предпочитали, чтобы эта информация оставалась частной.

В ходе исследований в других странах, особенно в Сальвадоре (где менее чем за год 40 ООО семей сумели законно оформить свою недвижимость), де Сото обнаружил, что чиновники зачастую и хотели бы наделить неформалов законными правами собственности. Но это слишком дорого. Как им увериться в том, что у других нет еще больших прав на землю, чем у сквоттеров? За гарантиями они обращаются к старой испанской системе регистрации, которая и является главной причиной неприятностей. Например, чиновники истратили порядка 12 млн долларов из средств международных организаций и зарегистрировали 7200 участков земли на северо-востоке Бразилии270.

Но можно найти путь покороче271. В Перу институт де Сото, заручившись содействием правительства, сумел зарегистрировать и выдать законные документы 155 ООО семей, затратив примерно по 13 долларов на один земельный участок — малую часть того, что истратили в Бразилии. Ключом к успеху стало то, что незаконным собственникам разрешили использовать собственные бумаги и формы договоров, которые позволяют им доказывать права собственности внутри своих поселений. По сути дела, де Сото сумел убедить перуанское правительство в необходимости принять и легализовать сложившиеся незакрепленные законом отношения. «Когда система прав собственности слаба, как это было у нас, у людей нет таких домов, как у вас, где один газон переходит в другой, — объясняет де Сото30. — В неформальном секторе людям приходится обозначать свои права собственности физически. Во всей Латинской Америке сначала обносят свою землю оградой, а потом за оградой строят дом».

Чтобы зарегистрировать собственность, команде де Сото было достаточно опросить местных лидеров о том, кто где живет; в большинстве случаев все жители поселения признавали тех, кто жил на участке, законными претендентами на него. Участки, оспариваемые из-за вражды или развода, откладывали в сторону и разбирались с ними позднее. Де Сото убедил президента Фухи- мори создать параллельную систему регистрации собственности и тем самым узаконить все эти владения. Стоимость зарегистрированных участков удваивалась за ночь. Через десять лет они стоили уже в девять раз дороже. К 1995 году из тени в легальный бизнес вышли 340 ООО предприятий, а их экономический вклад увеличился в такой степени, какую не смогла бы обеспечить самая щедрая международная помощь.

Изучение неформальных поселений привело де Сото к пониманию роли законных прав собственности в упорядочивании эко - номической деятельности. Когда эти права приобретаются неформальным образом, отмечает он, людям приходится все делать наоборот. Сначала человеку нужно физически обозначить свое присутствие на участке, чтобы обрести «права сквоттера»; потом он должен привезти туда какую-нибудь мебель, потому что он должен быть готов ночевать там; потом возвести крышу над головой; затем под крышу подвести стены; разобрать эти стены, если представится возможность подвести водопровод и канализацию; спустя годы, если ему повезет, а соответствующие бюрократы окажутся людьми снисходительными и человеколюбивыми, он получит на все это законное право собственности.

Когда с правами собственности все с самого начала хорошо, люди все делают так же, как в развитых странах. Сначала владелец покупает право собственности, потом подводит водопровод и канализацию, затем строит стены и крышу, завозит мебель и только тогда поселяется в доме. В нелегальных поселениях собственность и покупают, и продают, а «роль трансакционных издержек играют антропологические изыскания». Нужно выяснить все о будущих соседях и окружении, чтобы познакомиться с обычаями и знать, чего можно ожидать, — то есть нужно выяснить, каковы в реальности будут ваши права собственности. Человек, имеющий

Millman, "The Next Path," 106-110.

законные права собственности, «может защитить себя на бумаге», говорит он. «В неформальном секторе сквоттер должен быть готов к тому, что защищаться нужно будет прямо на своей земле»272.

Де Сото также воспользовался анализом собственности для объяснения логики поведения 200 тыс. крестьян, выращивающих коку. Они не имеют защищенной законом собственности, а потому склонны к «подпольному фермерству». Они тайно высаживают плантации коки, а урожай быстро продают колумбийским покупателям. Это не очень прибыльное занятие — фермеры зарабатывают на коке чуть больше 500 долларов в год. Большие деньги зарабатывают наркоторговцы. Зато кусты коки растут практически сами по себе; почву для них можно почти не готовить. Альтернативные продукты — кофе, какао или пальмовое масло — гораздо прибыльнее, но они требуют существенно больших вложений и, самое главное, больше времени. Масличная пальма приносит в шесть раз больший доход, чем кока, но первого урожая фермер должен ждать пять лет. Не имея четких прав собственности, трудно получить кредит, необходимый для возделывания подобных культур, тем более что велик риск не дождаться урожая273.

Когда армия уничтожает очередную плантацию коки, крестьяне без особых потерь перемещаются на новое место. Такие операции по необходимости выливаются во что-то вроде ковровой бомбардировки, потому что когда собственность не зарегистрирована, адреса быть не может, а при отсутствии адреса любая полицейская операция выливается в армейскую. Такие методы борьбы с выращиванием коки криминализируют десятки тысяч людей и, по сути дела, представляют собой войну с большим сегментом собственного населения. Нападение на одного истолковывается как нападение на всех. «Вот так начинаются все Вьетнамы», — полагает де Сото. Именно по этой причине крестьяне, выращивающие коку, иногда с радостью отдаются под защиту партизанских банд «Сен- деро Луминосо»274.

В 1991 году власти США подписали с Перу соглашение, по которому правительство обязалось не относиться к крестьянам, выращивающим коку, как к преступникам. В ответ на законную регистрацию их собственности крестьяне согласились переключиться на альтернативные культуры. Легализация собственности должна была изменить их стимулы275. В 1990 году подпольная газета «Сендеро луминосо» жаловалась, что организация де Сото «уводит молодежь от участия в народной войне». Здание Института за свободу и демократию в Лиме взрывали дважды — в 1991-м и 1992 годах.

Де Сото разговаривал с уличными торговцами, водителями

микроавтобусов И ТруДЯТЦИМИСЯ «ВНефорМЭЛЬНОЙ» ЭКОНОМИКИ.

Он обнаружил, что все работают незаконно. Законов так много, и они настолько запутанны, что для них стать легальным предпринимателем было не легче, чем вступить в загородный гольф- клуб — и по той же причине. Законы выполняют роль своего рода турникетов, защищающих правящий класс от конкурентов. Институт де Сото создал небольшую швейную фабрику, чтобы точно выяснить цену доступа к легальному бизнесу. Уплатив те взятки, которых нельзя было не уплатить, заполнив мириады форм, они выяснили, что для того чтобы получить право на законный бизнес, требуется 289 человеко-дней по шесть рабочих часов в день. Во Флориде на то же самое уходит менее четырех часов276.

Когда закон работает так, как следует, он почти невидим. Де Сото проштудировал много книг о бедных, но не нашел ни одного упоминания о том, что они работают нелегально. При этом полностью игнорировался тот факт, что они не имеют доступа к законным правам собственности. Похоже, никто не оценил взаимосвязи между бедностью и законом. «Возможно, закон и является тем недостающим звеном, которое мешает нам разглядеть, что, собственно, происходит», — говорит он.

«Институты, обеспечивающие успех американской рыночной системы и эффективность участия американцев в управлении страной, создавались более 200 лет, — написал позднее де Сото277. — Этот процесс прошел совершенно незамеченным, и, принимая его за данность, американцы утратили способность осознавать значение этих институтов и не смогли сделать их частью своей внешней политики». Фактически, Запад «не сохранил чертежи

43

своей эволюции» .

Тем, кто оказал помощь де Сото, стал Алан Вудс, возглавлявший в 1987 году Агентство международного развития. Под его недолгим руководством Агентство впервые усомнилось в своем подхо - де к решению проблем развития «третьего мира». В краткий, но плодотворный срок пребывания Вудса на этом посту, в феврале 1989 года, Агентство опубликовало доклад «Развитие и национальные интересы: экономическая помощь США в XXI веке», где были обозначены некоторые проблемы. За последние 20 лет ни одна слаборазвитая страна «не приобрела статус» развитой, сообщил Вудс репортерам278. Пол Крейг Роберте, бывший заместитель министра финансов, заметил, что главным источником ошибок было то, что страны, предоставлявшие помощь, утратили веру в американские институты и исходили из того, что «частное предпринимательство — это эксплуататор, который делает людей добычей алчности»279.

То, что Запад потерял представление о реальной основе экономического развития, означало, что деньги десятилетиями тратились впустую; американцы идо сих пор далеки от понимания этого. Они не только думают, что правительство тратит на иностранную помощь намного больше, чем в действительности, — всего лишь около одного процента бюджета, а вовсе не 10—15%, как они полагают, — но еще и уверены, что эти деньги расходуются с толком. В действительности проблема гораздо серьезнее, чем кажется. Иностранная помощь убивает готовность проводить крайне необходимые системные реформы законодательства.

Результатом отхода Алана Вудса от дел (когда вышел доклад, ему оставалось несколько месяцев до смерти и политика его уже не интересовала) было то, что Агентство международного развития основало в Мэрилендском университете организацию под названием Центр институциональных реформ и неформального сектора. В проекте отчета 1990 года признавалось, что Агентство долгое время недооценивало значение экономических «институтов и правовой инфраструктуры».

Даже упоминание об этом, добавлял отчет, шло «вразрез с традиционным подходом к экономическому развитию». Традиционный подход заключался в «анализе проблем развивающихся стран почти без учета институтов и правовой инфраструктуры, обеспечивших успех развитых стран»40. «Главным исследователем» новой организации был Манкур Олсон. В 1993 году он отметил, что во всех богатых странах мира есть защищенная, четко определенная собственность и договорное право, а во всех нищих странах этого нет280. Ранее он написал, что для правильного экономического развития «нужны институты, которые в экономически развитых

JJ Editorial, "Foreign Aid Failure," Wall Street Journal March 2, 1989.

Paul Craig Roberts, "Candor in Report from AID," Washington Times, March 8, 1989.

k IRIS draft paper, U. S. Agency for International Development, Washington, D. C.,

May 7, 1990.

Манкур Олсон, интервью с автором, май 1993 г.

демократиях принимают за данность, но которых нет в развивающихся демократиях Центральной и Восточной Европы, а также в обществах Африки, Азии и Латинской Америки. Процветающая рыночная экономика нуждается, помимо всего прочего, в институтах, обеспечивающих соблюдение личных прав — прав, которые гарантируют, что люди и создаваемые ими фирмы лучше всего служат своим интересам, когда достигают наивысшей производительности и участвуют во взаимовыгодной торговле. Стимулы для сбережения, инвестирования и производства особенно сильно зависят от личных прав на обращающиеся на рынках активы — от прав собственности»48.

Критики предсказывали, что реформы де Сото обречены на провал, что он недооценивает способность правящего класса сопротивляться переменам49. Может, и так. Но важно то, что он поставил верный диагноз. Его предшественники знали, что элиты в Латинской Америке обладают привилегиями, что система несправедлива. Но все их рекомендации сводились почти исключительно к перераспределению. Поскольку правящий класс этих стран выигрывал от законов, целью должно было стать изменение этих законов. Де Сото заново открыл то, чего так долго не замечали: если законы о собственности равны для всех, то от этого выигрывают прежде всего бедные. Но, поскольку собственность столь долго рассматривалась как проявление привилегий, трудно было осознать, что она может быть и противоядием от них, что она может быть, как сказал Г. К. Честертон, «технологией демократии»50.

•JbW. . StfclC. •:-,(• - ф . і .if-:

<< | >>
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава 13 ПОЧЕМУ РАЗВИТ НЕ ВЕСЬ МИР?:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -