<<
>>

Глава 12 ПРАВА И ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

" I , м

Британское общее право в неявном виде признавало личные права, но лишь совсем недавно, в XVII веке, была сформулирована четкая доктрина прав, установившая надлежащие отношения между человеком и государством.

К ХХвеку права, как и сам либерализм, получили новое определение. В западном обществе возвышение прав сопровождалось размыванием сословных различий. Сословные различия предполагают привилегии или неравенство перед законом, тогда как права несут с собой важную, но зачастую неверно понимаемую идею равенства: каждый имеет одни и те же права. Доктрина прав признает то, что Джон Локк называл «природным равенством людей»219.

Права можно определить как «справедливые притязания», но, связанные с государством, они отсылают к тем аспектам человеческой личности, которые принадлежат нам как следствие нашей при - роды. Если нас лишают прав без надлежащей правовой процедуры, это является актом несправедливости. Возвышение доктрины прав есть одна из сторон постепенной демократизации западной жизни, и его можно приписать влиянию христианства.

«Во вратах церкви мы все равны», — писал Джордж Еерберт220. Сословные привилегии не имеют веса в Судный день — они, скорее, могут оказаться недостатком. Эта догадка теологов была постепенно перенесена в мирскую жизнь: все люди созданы равными, и, хотя они могут быть очень разными по «наполнению их личности», по своему таланту и способностям, следует исходить из того, что права у всех равные и закон должен ко всем относиться одинаково.

Здесь ключевая мысль состоит в том, что бессмысленно говорить о защите прав личности, если они не включают право собственности. Е1а самом общем уровне выражение «жизнь, свобода и собственность» составляет перечень самых фундаментальных прав. Как сказал в XVIII веке один виргинец (Артур Ли): «Право собственности — страж всякого другого права; отнять его у людей означает отнять их свободу»221.

Эта истина была предана забвению

>

в XX веке, особенно в период ложных надежд на коллективизм. Наш долг возродить ее.

Говоря о правах человека, правах личных или естественных, мы подразумеваем одну и ту же идею. Вне зависимости от того, существует государство или нет, права естественным образом принадлежат личности в силу того, что она есть часть человечества. Когда возникает государство, оно обязано уважать и защищать эти права, которые на этом этапе можно рассматривать и как гражданские права. Невозможно составить исчерпывающий перечень прав, потому что их можно формулировать на разных уровнях обобщения: право на передвижение, например, является частным случаем права на свободу. Четвертая поправка Конституции США, защищающая «право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества», выделяет лишь один аспект более общего права собственности. То же самое относится и к третьей поправке: «В мирное время войска не могут размещаться на постой в доме владельца без его согласия». (Сегодня это пустые слова, потому что ничто не мешает правительству строить военные базы с жильем для военнослужащих.)

Развитие доктрины прав личности в XVII—XVIII веках совпало с подъемом капитализма и может считаться его ближайшей причиной. Правительство, вероятно, впервые в истории ограничили ролью третейского судьи — беспристрастного защитника и арбитра наших прав, тем самым стимулировав рост предпринимательства. Был положен предел присвоению чужой собственности, которое всегда искушает власть имущих. Вся идея конституционного правления заключалась в том, что государство не имеет права посягать на наши права, даже если за это проголосовало демократическое большинство. Роберт Джексон, судья Верховного суда США, очень здраво высказался о правах в 1943 году, как раз когда интеллектуалы начали терять понимание сути дела: «Цель Билля о правах состояла в защите определенных предметов от превратностей политических споров, чтобы сделать их недосягаемыми для большинства и государственных деятелей и утвердить их в качестве правовых принципов, на основании которых должны действовать судьи.

Право человека на жизнь, свободу и собственность, на свободу слова и печати, на свободу собраний и совести и другие фундаментальные права не могут быть предме - том голосования; они не зависят от исхода выборов»222.

Путь к верному пониманию прав был долгим. Томас Гоббс (1588—1679) полагал, что права — это то, что подданные (а не граждане) согласились передать государству для своего собственного блага. Если это не сделано, то «каждый человек имеет право на все, и, следовательно, никакое действие не может быть несправедливым»223. В некоторых отношениях его понимание было очень современным. Он считал, что все государственные декреты законны. В наших собственных интересах им повиноваться. Альтернатива еще хуже — война всех против всех. Свобода есть то, что получается в остатке. Подданным позволено делать то, что не запретило правительство. Что же касается древних свобод, восхваляемых историками, то они подразумевали «свободу не частных лиц, а государства, идентичную той, которой пользовался бы каждый человек в том случае, когда совершенно не было бы ни гражданских законов, ни государства»0.

Джон Локк, будучи на 44 года моложе Гоббса (он начал писать свои «Два трактата» в год смерти Гоббса), разработал доктрину естественных прав и заложил предубеждение против государственной власти. В философии Локка, из которой исходили творцы американской конституции, вопрос о суверенитете получил принципиально новое решение. Люди свободны делать то, что не посягает на аналогичные права других, а правительства могут делать только то, на что получили конституционные полномочия. Федеральному правительству были делегированы особые полномочия, но те, что не были ему делегированы, остались за народом.

Собственно говоря, у Локка права «направлены» против всего мира — против частных лиц и государства. Но, поскольку частные нарушения (обман, воровство и убийство) были уже незаконны, смыслом его доктрины естественных прав стало ограничение го - сударственной власти. Тем не менее, писал Локк, мы нуждаемся в государстве «ради взаимного сохранения своих жизней, свобод и владений, что я называю общим именем "собственность" ».

Фактически, «великой и главной целью объединения людей в государства и передачи ими себя под власть правительства является сохранение их собственности»224.

Спустя сто лет доктрина прав была еще отважнее сформулирована в Декларации прав человека, принятой Национальным собранием Франции в 1789 году. Ее главный автор, маркиз де Лафайет, был участником американской войны за независимость и привез с собой во Францию копию Декларации независимости. В преамбуле к Декларации провозглашается, что «невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются единственной причиной общественных бедствий и испорченности правительств». Документ добавляет, что «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах» и что целью всякого политического союза является «обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковые — свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению»8.

В классической триаде прав Томас Джефферсон заменил «собственность» на «стремление к счастью». Объяснения этому нет. Знаменитое выражение не встречается ни во «Втором трактате» Локка, ни в других его работах. Но во времена Джефферсона оно было хорошо известно, ив 1774 году Континентальный Конгресс утвердил Билль о правах, сделавший обязанностью государства защиту «жизни, свободы и собственности». Однако в уважении Джефферсона к частной собственности сомневаться не приходится, и у нас нет оснований подозревать его в симпатиях к коллективизму или к подчинению индивидуализма «общественной природе человека», как предположил Гэри Уилле9.

В 1816 году в письме к Пьеру Сэмюелю Дюпону Джефферсон кратко сформулировал наиважнейшую причину, по которой считал право собственности естественным. Оно основано «на наших естественных нуждах, на средствах, которыми мы наделены для удовлетворения этих нужд, и на праве на то, что мы приобретаем с помощью этих средств». Мы погибли бы от голода или природных стихий, если бы не заботились о себе, но мы к тому же наделены способностью к труду. Потому у нас есть право оставить себе его плоды. Очевидное ограничение, добавляет Джефферсон, состоит в том, что мы должны действовать «не нарушая аналогичные права других разумных существ»10.

В следующем поколении этот аргумент заново сформулировал французский автор Фредерик Бастиа, которого Йозеф Шумпетер назвал «самым блестящим экономическим журналистом всех времен». Его работа «Собственность и закон» была опубликована в Journal des Economistes в 1848 году, через несколько недель после появления «Манифеста Коммунистической партии» . Цель Бастиа была показать, что собственность — это право, которым мы обладаем, даже если закон с этим не согласен. Закон обязан защищать ее, но отсюда не следует, что само право собственности есть всего лишь творение закона. Бастиа с чрезвычайной ясностью переформулировал аргумент Джефферсона: «Собственность — необходимое следствие природы человека. Человек в прямом смысле' слова рождается собственником, поскольку рождается он с потребностями, удовлетворение которых необходимо для жизни, а также с органами и способностями, применение которых необходимо для удовлетворения этих нужд. Способности являются лишь продолжением человека; а собственность — это не что иное как продолжение способностей. Лишить человека его способностей — значит обречь его на смерть; лишить человека продукта его способностей — значит также предопределить его смерть»225.

Из того, что собственность нуждается в защите закона, отнюдь не следует, что она представляет собой просто юридическую выдумку, как полагал Бейтам. У первобытных народов, не имеющих писаного права, писал Бастиа, сильный сосед может выгнать человека из построенной им лачуги. Но «не без того, чтобы все племя было охвачено гневом и тревогой. Именно это злоупотребление силой ведет к возникновению союзов, к общему соглашению, к закону, именно оно ставит силы порядка на службу собственности». Следовательно, закон рожден собственностью, а не наоборот»226.

К огорчению многих существующих государств, идея прав легитимизировала низвержение правительства. Именно по этой причине консерваторы с самого начала были против: старые режимы оказались под угрозой. В прежние века мало кто обращал внимание на такие мелочи, как права подданных. Эдмунд Бёрк допускал, что естественные права достаточно реальны и существуют «в полной независимости» от правительства. Но идея о ниспровержении правительств и создании новых наполняла его «ужасом и отвращением». До сих пор реформы руководствовались принципом «обращения к прошлому», а не к «абстрактным принципам». Признание прав англичан возвысило их: эти особые права, восходящие к Великой хартии вольностей, достались нам от предков и будут переданы следующим поколениям. Но эти «мыслители» с их абстракциями способны только довести до беды. Они «заложили мину, которая взорвет все древние примеры, все прецеденты, хартии и постановления парламента». Он писал до начала революционного террора во Франции, а когда этот тер - pop разразился, его недоверие к абстрактным правам показалось пророческим227.

Иеремия Бейтам настроен еще более враждебно. Естественные права — «просто вздор», а неотъемлемые права — «абсолютная бессмыслица». Прилагательное «правый» «невинно как голубь», дышит «миром и покоем», писал он. Но существительное «право» «поднимает знамя мятежа, анархии и беззакония». Он готов оспорить утверждение Бастиа, что собственность предшествует закону. Напротив, утверждал Бейтам, «собственность и закон рождены вместе и умирают вместе. До появления законов не было собственности; уберите законы, и собственность исчезнет»228.

Предложенная Локком концепция прав оказалась одинаково непривлекательной как для защитников старого порядка, так и для медленно возникавшего «нового класса» левых. В трудах Маркса мы видим открытые нападки на личные права — нападки, которые в наши дни тщательно камуфлируются. Маркс не попытался присвоить и извратить идею, как это принято в наши дни. Права были злом, потому что их предъявлял «эгоист, отъединенный от других людей и от общества». Право на свободу представляет человека как «изолированную монаду»229. В отличие от Бентама, который опасался, что права спровоцируют революции, Маркс прозревал в будущем мрачную перспективу того, что они могут привести к буржуазному блаженству. Ну а само «право собственности», «независимое от общества» и «не учитывающее других людей», есть не что иное, как освященное «право на эгоизм».

Похоже, что классическая либеральная концепция прав раздражает любой правящий класс независимо от его состава, потому что бесповоротно лишает власти тех, кто правит или надеется править, и распределяет ее среди народа. Именно так действует децентрализованная частная собственность. Посему неудивительно, что личные права получили наибольшее развитие в США — в стране, в которой в период ее создания не было укоренившегося и сплоченного правящего класса.

XIX столетие оказалось золотым веком личных прав. Собственность, в частности, была защищена лучше, чем в любой другой период истории Англии и США. Конгресс редко стеснял собственность мерами регулирования. Право собственности и договорное право было отдано судьям — они толковали и формировали закон. Их задачей была не защита конституции и отражение поползновений законодателей регулировать собственность (было принято крайне мало подобных законов), а, как написал Мортон Хорвитц, использование общего права для толкования права собственности таким образом, чтобы стимулировать конкуренцию и экономическое развитие230. Судьи исходили из того, что договоры оправданы самим фактом соглашения между сторонами, а не заданными извне критериями честности. Предполагалось, что договаривающиеся стороны лучше всех знают, что отвечает их интересам. Все это начало меняться в XX веке.

Начало складываться впечатление, что собственность способствовала не столько упрочению наших свобод, сколько их ослаблению. Эндрю Карнеги мог сказать, что «от степени уважения к праву собственности зависит сама цивилизация — право работника на его сотню долларов в сберегательном банке и, равным образом, законное право миллионера на его миллионы»10. Другие, особенно хорошо образованные, сомневались в этом. Огромные суммы на одних банковских счетах казались объяснением ничтожности других. Законодательные собрания штатов пытались регулировать собственность, но Верховный суд долгое время, не обращая внимания на результаты выборов, отменял соответствующие законы как покушение на «надлежащую правовую процедуру». Принятый Конгрессом в 1894 году подоходный налог (ставка 2% на годовой доход, превышающий 4000 долларов) в том же году был признан неконституционным231. Предстояло дополнить конституцию, чтобы такие налоги стали законными.

В 1905 г. в судебном процессе по делу «Локнер против штата Нью-Йорк» был признан неконституционным закон, ограничивавший продолжительность рабочего дня в пекарнях; суд постановил, что закон посягает на «свободу человека заключать договоры об использовании его собственного труда»232. Но отражавшее мнение большинства решение судьи Руфуса Пекхема менее известно, чем особое мнение судьи Оливера Уэнделла Холмса. Он написал, что решение по делу было принято на основании теории, «которую не поддерживает значительная часть страны». Это теория laissezfaire — «устаревший предрассудок». Холмс добавил, что «конституция не предназначена для реализации какой-либо экономической теории, будь то патернализм и естественное отношение граждан к государству либо доктрина laissez faire»A.

Защита собственности, некогда воспринимавшаяся как необходимый элемент личной свободы, свелась теперь к стат ,тсу «экономической теории». Судья Пекхем и мнение большинства ссылались не на экономическую теорию, а на «права личности». Аргумент судьи Холмса неявно подразумевал, что собственность — всего лишь источник материальных благ. Если все дело сводилось к этому, что ж, были и другие теории создания благ и, возможно, более здравые, насколько нам известно. Пожалуй, они менее почтительны к правам собственности, зато больше учитывают права человека. Одна такая теория была, разумеется, на подходе и не имела никакого отношения к частной собственности. Теодор Рузвельт обращался к миллионам, когда заявил в 1910 году: «Мы стоим перед новыми концепциями отношений собственности к благосостоянию людей главным образом потому, что некоторые защитники приоритетности прав собственности над правами людей слишком далеко зашли в своих притязаниях. Человек, который ошибочно полагает все права человека вторичными по отношению к его прибыли, должен уступить дорогу стороннику благосостояния людей, который справедливо настаивает на том, что каждый человек должен подчинить свои собственнические интересы праву общества регулировать использование богатства в соответствии с требованиями общественного благосостояния»233.

Мыслители того времени выражали свои сомнения в классическом либерализме на языке прагматизма. Еерберт Кроули полагал, что личные права оправданы, но лишь если они отвечают критерию «функциональной адекватности». Если появляется нечто лучшее, эти права должны уступить место более коллективистскому подходу. Уолтер Липпман соглашался с этим. Жизнеспособность джефферсоновских прав зависела только от их эффективности. «Это вопрос хорошего применения и плохого, разумного применения и нелепого»234.

Так установилась новая иерархия прав, причем собственность стала правом второго ряда. Обсуждая ситуацию с Феликсом Франкфуртером, Луис Брандейс развил мысль, что четырнадцатую поправку следует использовать для защиты «фундаментальных вещей», в том числе «права на высказывание, права на образование, права на выбор профессии, права на передвижение». Возможно, «у собственности также есть достаточно фундаментальные аспекты», но не настолько, чтобы освободить ее от законодательных ограничений. В 1921 году он выражал мнение, бывшее в то время точкой зрения меньшинства Верховного суда, что «все права выводятся из задач общества, в котором они существуют, и долг перед обществом стоит выше всех прав»22. Таким образом, личные права оказались подчинены долгу — долгу перед обществом.

Тем не менее «старый суд» с бульдожьим упорством еще целое поколение после дела Локнера по большей части объявлял государственное регулирование неконституционным. Наконец, Великая депрессия ускорила то, что Роберт Борк назвал «столкновением между нарождающимся Zeitgeist, находившим выражение в позициях законодательной и исполнительной власти, и старыми идеями, которые были крепки судебными прецедентами»23. Судьи Верховного суда сменились, судебная власть перешла на позиции законодателей и президента, и воцарился дух времени. В вердикте по делу West Coast Hotel Co. v. Parrish (193 7) была признана конституционность федерального закона о минимальной заработной плате. Главный судья Верховного суда Чарльз Эванс Хьюз объявил, что «в конституции ничего не говорится о праве заключать договоры». Суд отверг «настойчивое требование признать, что взрослые наемные работники правомочны сами определять условия договоров» 235.

В следующем году состоялся процесс United States v. Carolene Produsts, в котором суд провел недвусмысленную грань между

экономическими правами и всеми остальными. «Регулирующее законодательство, затрагивающее повседневные коммерческие операции, не должно объявляться неконституционным», — писал судья Харлан Фиск Стоун, пока не будет показано, что решение не опирается «на некую рациональную основу в пределах знаний и опыта законодателей». В знаменитом запутанно изложенном «примечании 4», вокруг которого сложилась обширная юридическая литература, Стоун отметил, что некоторые законодательные акты могут в будущем потребовать «более тщательного судебного расследования», — например, законодательство, ограничивающее «политические действия» или приводящее к «предвзятому отношению к изолированным и замкнутым меньшинствам». Законодательные акты по экономическим вопросам должны будут проходить проверку только на «рациональность базиса» — нестрогую проверку. (Проголосовавшие за них законодатели, конечно же, уверены в их рациональности236.)

Таким образом, со времен «эры прогрессизма» до эпохи Нового курса собственность постепенно отделялась от всех прочих прав. Закон менялся, и нет сомнений, что это происходило в ответ на изменение «экономическихотношений» в обществе. Договорное право было ослаблено, профсоюзы получили защиту от антитрестовского законодательства, законопроект о Национальных трудовых отношениях стал законом. «В целом я сказал бы, что, особенно после Первой мировой войны, законодательство больше не отвечало интересам господствующего экономического класса», — заметил, противореча Марксу, философ Сидни Хук20.

К власти шел, вытесняя старую предпринимательскую элиту, новый класс, и он приспосабливал закон к своим интересам. Нет, это был, конечно, не пролетариат. Рабочие служили предлогом для изменений, а порой и получали от них выгоду, но наверх поднималась новая интеллектуальная элита. При новом раскладе права собственности были ослаблены, а на первый план вышли другие права, присутствовавшие в перечне Брандейса: «право на высказывание», «право на образование». (ПоследнееЛокк вообще не счел бы правом.) Для нового класса важнее всего была возможность выполнить свою миссию. А для этого не нужно было уничтожать частную собственность — достаточно было ее приручить.

Старые права собственности постепенно сдавали позиции чему-то совершенно новому — «экономическим правам». Новизна последних была в том, что они налагали на государство не ограничения, а требования. При этом было разрушено первоначальное значение термина «права». В 1936 году Франклин Рузвельт заметил, что организация, именуемая Лигой свободы, «слишком выделяет права собственности и недостаточно внимательна к правам человека». Прежде они прекрасно согласовывались, но теперь нередко стали рассматриваться как несовместимые. В своей речи «Четыре свободы» (1941) Рузвельт соединил старые и новые права. К двум подлинным правам (свобода слова и вероисповедания) он присовокупил два других (свободу от нужды и свободу от страха), которые открыли дорогу для беспрепятственного расширения правительственной деятельности.

Рузвельт стремился утвердить свою концепцию не только в США, но и «во всем мире». Его заявления привели к появлению в 1948 году Декларации прав человека ООН. В 1944 году в Послании о положении в стране Рузвельт предложил на обсуждение «второй Билль о правах», некоторые пункты которого вызвали бы недоумение у авторов Конституции США. Он исходил из того, что «подлинная личная свобода не может существовать без экономической защищенности». А защищенность включала «право на полезный и оплачиваемый труд», на «достойное жилище», «крепкое здоровье» и «хорошее образование»237. Новое понимание прав наделило Вашингтон обширными и недостаточно определенными полномочиями.

В 1945 году в Сан-Франциско при подписании Устава Организации Объединенных Наций государственный секретарь Стет- тиниус упомянул о готовящемся к подписанию «международном билле о правах» как о «реестре индивидуальных и коллективных прав человека». В большинстве подписавших его стран последние имели перевес над первыми. Всеобщая декларация прав человека включила даже право «на периодический оплачиваемый отпуск». Замыкало перечень то, что философ Энтони Флю назвал «вершиной абсурда», — требование сделать образование не только бесплатным, «по крайней мере на начальных этапах», но и «обязательным»238. Здесь Декларация перещеголяла «Манифест Коммунистической партии». Последний призывал только к бесплатному образованию, но его обязательности Маркс и Энгельс не требовали.

Старая идея заключалась в том, что полномочия правительства есть предмет беспокойства. Новая вера учила, что в целом правительство благотворно, пока пресса свободна и сообщает о происходящем, а народ, особенно меньшинства, имеет право голоса; право голоса, конечно, представляет собой коллективное пра- л

во, и человек не может ничего добиться, пока 50% населения не проголосует так же, как он. В последующие десятилетия борьба за права превратилась по большей части в борьбу за политические права. Большое изменение заключалось в следующем: старые права налагали на правительство ограничения; право голоса позволило людям участвовать в управлении. Политизация считалась благом, если в процессе мог участвовать каждый желающий. Сторонники личных прав скептически относились к идее благотворности официальной власти. Сторонники политических прав верили, что пока каждый имеет право участвовать в выборах, правительство будет добродетельным, потому что оно будет выражать волю народа.

Первым, кто истолковал «права человека» таким образом, был, вероятно, Томас Пейн. Его коньком была отмена имущественного ценза на участие в выборах. Расширение круга лиц, имеющих право голоса, сделает собственность более защищенной, потому что «когда собственность делают основанием для неравенства или исключительных прав» (то есть условием для участия в выборах), это только вызывает «негодование и гражданский протест»29 В ответ на утверждение, что расширение права голоса сделает собственность менее защищенной, Давид Рикардо объяснял, что малоимущие избиратели вряд ли окажутся настолько глупыми, чтобы проголосовать за законы против богатых. Они не хуже любого другого сообразят, что тогда любая собственность

- 30

окажется менее защищенной .

Джон Стюарт Милль с этим не соглашался. Будучи великим прогрессистом и сторонником предоставления женщинам права голоса, он тем не менее полагал, что «тот, кто пользуется помощью от прихода, должен быть безусловно лишен избирательного права»31. Иными словами, получателям пособий нельзя предоставлять право голоса. Согласившись зависеть от других, они тем самым отказались от притязаний на равные права в других отношениях. Сегодня, напротив, наша концепция политических прав стала настолько безграничной, что в 1993 году закон был из - менен, чтобы позволить получателям пособий регистрироваться в списках избирателей при посещении центра социального обеспечения.

Демонстрируя, как сильно изменилась точка зрения мыслителей через сто лет после этого высказывания Милля (1861), Чарльз

"!J Thomas Paine, Life and Works of Thomas Paine, ed. William Van der Wyde, vol. 5 (NewRochelle, N.Y.: 1 925), 1 5 5 - 1 57.

David Ricardo, Works and Correspondence of David Ricardo, ed. Piero Sraffa, vol. 5 (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1 962), 501.

Л1 Милль Дж. С. Рассуждения о представительном правлении. Челябинск: Социум, 2006. С. 174.

Рейх выступил с предложением дать получателям социальных по - собий право собственности на них. Пособия и другие правительственные «щедроты» не следует отнимать пожеланию, рассудил он, потому что они есть часть той «собственности», которую четырнадцатая поправка запрещает изымать без надлежащей правовой процедуры. Говорят, что за всю историю Yale Law Journal не было более цитируемой статьи, чем эта, озаглавленная «Новая собственность»32. Итак, право собственности в конце концов вернулось — в виде предложения сделать государственные социальные пособия столь же защищенными, как традиционные виды собственности239.

В других странах тоже приняли на вооружение политику защиты прав человека, но и здесь права собственности оказались в тени (по крайней мере вначале). В отчете о политике в отношении прав человека в других странах за 1980 год госдепартамент перечислил «международно признанные» категории прав. Первая категория ограничивает правительственную деятельность (право на «свободу от нарушения государством неприкосновенности личности», скажем, от пыток); вторая категория требует вмешательства государства (право на «удовлетворение жизненных потребностей в пище, жилье, медицинской помощи и образовании»); а третья включает «право на участие в управлении»240 посредством, например, голосования. Бюро по правам человека высоко оценило достижения СССР в области прав, относящихся ко второй категории, поскольку там проявлялась большая забота о соблюдении «социально-экономических прав». В области жилищной политики происходил «быстрый рост крупных при-

>

городных жилых зон вокруг больших и средних городов». Бюро доверчиво отметило, что «всеобщее бесплатное здравоохранение» «гарантировано Советской конституцией». Эти замечания показывают, насколько ослабло понимание прав на Западе из-за подмены прав собственности «экономическими правами». |.

Интеллектуальное течение, однако, постепенно хлынуло назад, к почитанию собственности. Чуть ли не убедительнее всех в ее пользу говорили беженцы из коммунистических стран. Стоит отметить одного, кто одним из первых ненамеренно и очень убедительно высказался в пользу собственности: Льва Троцкого. Он указал на то, чего совершенно не замечали прагматики эпохи прогрессизма. «В стране, где единственным работодателем является государство, быть в оппозиции означает медленную голодную смерть», — сообщил он. И простодушно пояснил: «Старый принцип "кто не работает, тот не ест" заменен новым: "кто не

М 34

повинуется, тот не ест"» .

Когда государство монополизирует собственность, оно к тому же контролирует все рабочие места и возможность зарабатывать на жизнь. Троцкий видел в государственной собственности инструмент полного подчинения людей государству. Он невольно привлек внимание к ключевому моменту — осуществление большинства прав зависит от права собственности. В отсутствие этой опоры остальные права обречены оставаться теорией, а не практикой. Возможно, ангелы и силы небесные могут наслаждаться свободой слова и вероисповедания, не тревожась о правах собственности. Но нашей плоти нужно нечто материальное, на что можно опереться и с чем можно работать.

Алекс Козински, судья федерального окружного апелляционного суда Девятого округа, родившийся в Румынии, вспоминает, что отсутствие частной собственности в его родной стране лишало человека физической возможности опубликовать свои взгля - ды несмотря на все конституционные гарантии свободы слова. «Частные лица не имеют доступа к типографиям и не могут получить достаточного количестйа бумаги и типографской краски, — вспоминал он. — Правительство даже запретило иметь в частной собственности фотокопировальную технику и требует регистрации пишущих машинок»35.

Издатели и журналисты справедливо протестуют, когда нарушаются их права, закрепленные в первой поправке. Их слепота к значению прав собственности показывает только то, что им настолько повезло, что они могут принимать их как данность. Финансируемые частным образом расследования коррупции в правительстве — сравнительно новое явление в истории — это показатель не столько свободы печати, сколько защищенности прав собственности. Пусть никто не покушается на права, гарантируемые Первой поправкой, но если издатели не смогут рассчитывать на редакционные помещения и типографии, они почувствуют себя незащищенными. Представьте себе, что владельцам Washington Post сказали бы, что они могут работать, где работали, но здание теперь им не принадлежит. А продление аренды будет зависеть от их редакционной политики. Вот вам и права собственности.

«Нет нужды нападать на гражданские права, когда всю их защиту можно свести к нулю, применив подходящие меры регулирования к собственности неугодной стороны», — написал Марк Поллот, бывший юрист управления земельных и природных ресурсов Министерства юстиции. Собственники, обращающиеся в правительственные агентства по вопросу об осуществлении своих прав, «прекрасно осознают эти проблемы, — добавляет он. — Они знают, что агентства имеют возможность нанести ущерб их собственности и экономическому благосостоянию и поэтому не следует задевать служащих этих организаций»30.

Собственность обозначает «зоны», в которые правительство, как правило, не вторгается, хотя неизбежны исключения, когда речь идет о нарушении высших прав на жизнь и свободу. Вряд ли стоит рассчитывать на правовой иммунитет, если мы на своей земле будем удерживать людей в рабстве или в заточении. Но все остальные гражданские права расцениваются ниже, чем собственность. В случае конфликта в связи с другими правами все решает воля собственника. Будь это иначе, мы бы погрузились в хаос. Свобода печати не нарушена, когда редакторы отказываются публиковать то, что им не нравится. Ничьи права не нарушены, когда книготорговцы отказываются продавать книги, которые они не одобряют. Наемные служащие не могут жаловаться на ограничение их свободы передвижения тем, что им нужно вовремя приходить на работу. Они за плату принимают на себя договорные обя - зательства, то есть добровольно соглашаются на эти ограничения. Свободу вероисповедания не подрывают правила, запрещающие проводить богослужения на рабочем месте, а если бы на основании Первой поправки церкви обязали предоставлять кров другим

Mark L. Pollot, Ground Theft and Petty Larceny: Property Rights 1 r.i America

(San Francisco: Pacific Research Institute, 1993), xxxvii. религиям для отправления богослужений, они быстро обрели бы здоровое (и запоздалое) уважение к правам собственности.

Частные университеты, которые в 1990-е годы решили ради «политкорректное™» ограничить свободу слова, безусловно, были «в своем праве». Студенты, полагающие, что подобная цензура несовместима с идеей университета, разумеется, вольны отправляться на все четыре стороны, а потому подобные ограничения будут минимальными или недолговечными. Аналогичным образом руководство фундаменталистских заведений вроде Университета Боба Джоунса тоже может накладывать ограничения на сво - их студентов. Но тогда возникнут сложности с государственным финансированием, а в наши дни большинство «частных» университетов получают большие деньги от правительства.

Айн Рэнд, довольно рано сбежавшая от коммунизма, проливает свет на этот вопрос в анализе студенческих волнений 1960-х годов. Администраторы государственных университетов были парализо - ваны лозунгами «свободы слова», указывает она. «У администрации Университета Беркли не было другого способа ответить взбун - товавшимся студентам, кроме как сослаться на права собственности. Ясно, отчего ни современные "либералы", ни "консерваторы" не отваживаются на это. То, что выставили напоказ бунтовавшие студенты и на чем они зарабатывали политический капитал, не являлось противоречиями свободного общества, — это были противоречия смешанной экономики». Университеты, финансируемые налогоплательщиками, не в состоянии бороться с распространением каких-либо идей, и «в этом главная причина того, почему бунтовщики устраивают свои акции прежде всего в государствен- ныхуниверситетах». По сути дела, конфликт выявил один момент, о котором студенты вовсе не думали. Мирное осуществление всех гражданских прав требует в качестве предварительного условия признания прав собственности. «В любой данной социальной ситуации сфера и применение личных прав могут быть определены только на основе прав собственности, — делает вывод Айн Рэнд. — В отсутствие прав собственности нет никакой возможности разрешить конфликт или избежать безнадежного хаоса сталкивающихся мнений, интересов, требований и причуд»37.

Можно, пожалуй, следующим образом представить то, как развивалось понимание прав собственности. Старые аргументы Джефферсона и других подчеркивали, что в отсутствие частной собственности деградируют высшие ценности — жизнь и свобода. (Применительно к свободе это мнение стало сегодня общепринятым, а сообщения о голодев Северной Корее в 1996—1997 годах на фоне процветания Южной Кореи указывают на то, что и в от-

Rand, Capitalism, 259.

ношении жизни оно не было преувеличением.) В свете коммунистического опыта стало совершенно ясно, что и подчиненные права свободы печати, слова, вероисповедания и другие, которые столь дороги сердцу современных либералов, нельзя защитить там, где не защищены права собственности.

К концу 1980-х годов, когда СССР уже трещал по швам, внимание вновь привлек вопрос об экономических правах и правах собственности. Важную роль сыграла публикация в 1985 году книги Ричарда Эпштейна «Изъятия». Эпштейн, профессор права Чикагского университета, доказывал, что содержащаяся в пятой поправке оговорка об изъятии собственности ( «частная собственность не должна изыматься для общественного пользования без справедливого возмещения») может быть использована как достаточное основание для объявления о неконституционности всей сово - купности законов о перераспределении и социальном обеспечении, в том числе и закона о национальных трудовых отношениях38.

Роберт Борк возразил, что выводы Эпштейна «не вытекают убедительным образом из первоначального понимания оговорки об изъятии»39. Он был, конечно, прав, но столь же верно и то, что масштабное перераспределение доходов, проводившееся в предыдущие пятьдесят лет, не вытекает убедительным образом из ограниченных полномочий, делегированных федеральному правительству в 1787 году. Вопрос лишь в том, какой грех больше: опротестовывать неправомерные законы с помощью инструмента, первоначально не предназначавшегося для этой цели, или сохранять не предусмотренное конституцией законодательство. Мнение Борка о том, что только конгресс может вносить существенные изменения в толкование конституции, было, конечно, здравым. Но и книга Эпштейна оказала свое воздействие.

В 1991 году, когда Кларенс Томас предстал перед юридическим комитетом в качестве кандидата в члены Верховного суда, слушания начались с того, что сенатор Джозеф Байден спросил Томаса, потрясая перед телекамерами книгой Эпштейна «Изъятия», читал ли он эту книгу: «Здесь новая, горячая область науки, которая говорит нам: смотрите, мы, современный суд, не нашли времени, чтобы защитить собственность народа, чтобы защитить права собственности корпораций, частных лиц и предприятий, — напирал Байден. — А поэтому мы должны делать вот что: необходимо улуч - шить наш подход к защите собственности, мы должны развить его так, чтобы правительство не могло так легко вмешиваться... » \

Байдена интересовало, что произойдет, «если будут учтены взгляды м-ра Эпштейна». Если уважать права собственности так, чтобы «правительство не могло с такой легкостью регулировать их, не выплачивая компенсации», получится «изменение закона ценой во много миллионов долларов» (и в этом он прав). Байден к тому же, возможно, имел в виду, что увеличение защищенности собственности помешает политикам перераспределять ее, а потом похваляться своими достижениями в этом241. Кларенс Томас умудрился уйти от ответа, но при этом согласился с Байденом, что оговорка об изъятии все еще является частью конституции242.

В 1987 году Верховный суд впервые за пятьдесят лет использовал оговорку об изъятии, чтобы отклонить закон, регулирующий использование земли. Калифорнийская Береговая комиссия известила владельцев прибрежных домов о том, что их право на перестройку связано с предоставлением права прохода через свою территорию. Суд пятью голосами против четырех решил, что постановление Комиссии является «изъятием собственности», потому что требование прохода никак не связано с перестройкой. Это был исторический поворот в практике Верховного суда. Ранее суды исходили из того, что право собственности ограничено владением землей в ее «естественном состоянии»243. В 1972 году Верховный суд штата Висконсин даже постановил, что запрет строить на земле не является конфискацией собственности, потому что все остальные — общество — имеют «права» на то, чтобы земля оставалась в естественном состоянии. В связи с этим «фундаментальным изменением закона об изъятии» администрация Рейгана в 1988 году издала президентский указ, потребовавший от федеральных агентств оценить влияние их действий на «защищаемые конституцией права собственности».

Более значительной была победа, одержанная в 1994 году в Орегонском процессе. Верховный суд ограничил возможность местных властей требовать от владельцев выделять землю для экологических или других общественных нужд. Суд принял решение, что выставление требования о праве прохода в качестве условия получения разрешения было изъятием, причем неконституционным, поскольку власть не могла продемонстрировать пропорциональность своего требования и причиняемого владельцам недвижимости ущерба. Еороду Тигарду было запрещено требовать от владельца сделать 10% участка доступным для проезда велосипедистов и мотоциклистов как условие выдачи разрешения на расширение магазина. И снова суд раскололся на два идеологических лагеря. Вспоминая о суде времен после Нового курса, судья Стивене заявил, что это решение открывает путь для «значительных и неблагоприятных новых тенденций». До сих пор регулирование бизнеса опиралось на «твердую презумпцию конституционности такого регулирования». Но главный судья Ренквист, выступая от имени большинства, сказал, что не видит «оснований для того, чтобы переводить в разряд бедных родственников входящую в пятую поправку оговорку об изъятии». Судью Стивенса беспокоило, что «собственники определенно нашли сегодня новых друзей»244, а Джон Эчеверия из Национального общества Одюбона" пришел в смятение из-за того, что это решение «поднимает интересы владельцев недвижимости над интересами общества в целом».

Стоит отметить еще одно изменение, пусть и не юридическое. Федеральное правительство расширяло практику конфискации имущества, что позволяло прокурорам изымать собственность обвиняемых (не обязательно осужденных) в торговле наркотиками. Конфискованное имущество зачастую поступало в распоряжение местных правоохранительных органов. Это в конце концов привлекло внимание Американского союза защиты гражданских свобод к вопросу о значении прав собственности. Прежде эта организация относилась к собственности либо безразлично, либо враждебно, и в предъявляемых ею судебных исках сторонилась вопросов экономических прав. Но в 1993 году президент либертарианского Института Катона в Вашингтоне представил большой аудитории Надин Строссен в качестве «первого президента Американского союза защиты гражданских свобод, который понимает значение частной собственности в деле защиты гражданских свобод»245. На возвышении рядом с ней сидел Милтон Фридмен.

Строссен, профессор права Нью-Йоркского университета, сказала собравшимся, что считает выражение «права собственности» неправильным, и сослалась на знаменитое замечание судьи Поттера Стюарта, что права бывают у людей, а не у собственности*. >

Но в связи со злоупотреблением правом конфискации имущества высказывание Стюарта «было прямо по Оруэллу вывернуто наизнанку», сказала она. Единственным основанием для изъятия собственности без надлежащей правовой процедуры было то, что оказывалась затронутой «всего лишь» собственность. Столь шаткое обоснование было использовано для оправдания «вопиющих нарушений классических личных свобод». В свете недавней деспотической экспроприации имущества правоохранительными органами высказывание Поттера Стюарта должно быть дополнено. Строссен заявила: «Если у собственности нет прав, то и у людей тоже»45. А тем временем в Верховном суде идея объявить конфискацию имущества неконституционной нашла поддержку в лагере либералов. Консерваторы, особенно главный судья Рен- квист, были еще не готовы присоединиться к ним, но по крайней мере Американский союз защиты гражданских свобод начал понимать, что когда не защищена собственность, под угрозой ока-

46

зываются и все остальные права .

Из выступления Надин Строссен, Вашингтон, O.K., май 1993 г.

Af Henry J. Hyde, Forfeiting our Property Rights (Washington, D.C.: Cato

Institute, 1 995). О более поздних свидетельствах нежелания республиканцев в Конгрессе защищать права собственности от конфискации см.: James

Bovard, "The Dangerous Expansion of Forfeiture Laws," Wall Street Journal

(December 29, 1 997).

<< | >>
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава 12 ПРАВА И ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -