<<
>>

Глава 15 СОБСТВЕННОСТЬ В АРАБСКОМ МИРЕ

Когда разбогатевшие на нефти арабы покупали имущество на Западе, они получали надежные документы направо собственности. Во всем арабском мире, напротив, собственность защищена плохо.

Если судить по жестоким наказаниям за воровство, может создаться впечатление, что собственность здесь высоко ценится и хорошо защищена. Проблема в том, что не существует защиты от ограбления самим государством. Нормой повсюду является полицейское государство, и прав в западном понимании просто не существует. Безжалостные деспоты, охраняемые собственным войском, десятилетиями сохраняли власть над обнищавшими массами. Экономический упадок был лишь одним из последствий. Если исключить Объединенные Арабские Эмираты, стагнация царит повсюду — от Алжира до Каира и Багдада*.

«Никто не оспаривает того факта, что подавляющее большинство мусульман живет в условиях полицейского государства, которое не признает за своими подданными основных прав чело - века, — написал Исмаилаль-Фаруки, палестинец, преподававший в международном университете Макгилл (Торонто). —В Ираке, Сирии, Иордании, Египте, Судане, Ливии, Алжире, Марокко и в странах Аравийского полуострова никто не может критиковать правительство и его политику»329. Эдвард Сайд, профессор английского в Колумбийском университете, заметил в 1991 году: «Арабские правители обрели такую власть, что даже самые гротескные ситуации редко вызывают улыбку. Сегодня национальные газеты сообщают о прибытиях и отъездах правителя так, как будто это главные события в жизни человечества. Ни один арабский президент или король не несет никакой ответственности перед своим

народом. ...Власть бюрократии и тайной полиции не встречает

2

практически никакого сопротивления» .

Профессор Бернард Льюис из Принстонского университета писал, что арабские халифы и турецкие султаны прошлого вряд ли имели «ту деспотическую и всепроникающую власть, которой сегодня обладает даже ничтожнейший из современных диктато - ров»330.

В некоторых частях арабского или мусульманского мира до сих пор сохраняется рабство, особенно в Судане и Мавритании. По имеющимся оценкам, число людей, удерживаемых в рабстве в Северной Африке, составляет от 90 до 300 ООО331

Нефтяные доходы десятилетиями помогали скрывать экономические последствия тирании. Несколько стран смогли даже профинансировать государства благосостояния. Но нефтяные богатства тают, и они будут уменьшаться и далее. Население региона (быстро растущее) составляет 260 млн человек, но его экспорт (помимо нефти) меньше, чем у Финляндии (население 5 млн)332. В Саудовской Аравии доход на душу населенияупал с 17 ООО долларов в 1981 году до 7000 долларов в 1993-м0. По-видимому, арабские лидеры не в полной мере понимают корни этой проблемы, но и западные элиты пока не вполне ее понимают.

Проблема лишь обострилась после того, как в 1 950-е годы ряд арабских стран — Ирак, Сирия, Алжир, Ливия и Египет — пошли по пути «арабского социализма». Западный термин придал легитимность экспроприации собственности и усилению централизованного государственного контроля. Все скромные шаги по пути к конституционному правлению, сделанные в XIX—ХХвеках, были погублены. После изгнания французов из Алжира Бен Белла уничтожил созданную ими систему регистрации недвижимости, а землю национализировал. В нескольких странах договоры были аннулированы, собственность «реформирована», а производство национализировано. Прогрессивные элиты Запада подталкивали арабских властителей туда, куда их влекла многовековая традиция — к централизации власти.

Одно время даже казалось, что это оправдывает себя. В Египте Арнольд Тойнби превозносил режим Насера. Тойнби утверждал, что предоставление жилья «простым беднякам» и было тем, что могло быть достигнуто «лишь государственной инициативой, использующей налоговые средства». Когда Насер спросил знаменитого историка, что изменилось в стране со времени его первого визита в 1961 году, Тойнби отметил «массовое жилищное строительство» . Он даже поставил каирское жилье выше лондонского333.

А государство продолжало конфискации земель и недвижимости; уже в 1980-е годы потребовалась помощь американцев для капитального ремонта каирской инфраструктуры и для оплаты личной охраны Хосни Му барака. Что касается жилья для бедных, то Ми- лад Ханна позднее писал: «Огромный район на северо-востоке Каира, который веками был отведен под кладбище, известное как «город мертвых», теперь стал приютом и для живых»334.

Арабские правители живут в постоянном страхе перед собственными подданными. Абсолютное уважение к частной собственности создает зоны независимости, откуда может прозвучать вызов властям. В результате, по словам Дэвида Прайс-Джонса, «нигде в арабском мире закон не дает гарантированной защиты личности и собственности»335. Единственный способ сменить власть состоит в том, чтобы свергнуть существующую. «Моя семья добыла эту страну мечом», — напоминает саудовским подданным брат короля Фахда336. Египетский дипломат назвал современные арабские страны «племенами под флагами», а богатство этих народов рассматривается как законная добыча того, кто захватил власть. Признание со стороны Запада, место в ООН и межгосударственная помощь укрепляют их легитимность и устойчивость. Но главная забота правителей — постоянная опасность тайных заговоров.

Такая ситуация потенциально опасна для остального мира. Огромные толпы молодежи, не имеющей никаких материальных перспектив, в прошлом оказывались серьезной угрозой для цивилизации. Вот что написал Дэниел Дорон из Израильского Центра борьбы за социальный и экономический прогресс: «Арабская политика чрезмерно зависит от переменчивых толп, потому что арабские общества кишат безрассудной, непригодной к труду молодежью, у которой нет ничего, кроме свободного времени. Небольшой средний класс слишком хрупок, чтобы отстоять права человека от деспотических традиций. Это особенно верно в отношении Сектора Газа и Западного Берега [реки Иордан], а также ливанских лагерей беженцев. В этих районах десятилетия зависимости от гуманитарной помощи ООН создали распадающееся общество, сходное с тем, что существует в трущобах больших евро - пейских и американских городов, только в условиях еще большего беззакония и насилия»337.

Эта проблема остро стоит перед формирующимся народом Палестины. С тех пор как Рабин и Арафат обменялись рукопожатием в Белом доме, все хорошо понимают, что без экономического процветания мира в Палестине не будет. Но ни палестинцы, ни помогающее им «международное сообщество» не знают, как этого достичь. Когда в 1993 году была создана Палестинская администрация, возникло и министерство планирования, а благодаря иностранной помощи плановики начали получать жалованье до появления какого-либо богатства. Бюрократия Ясира Арафата установила жесткий экономический контроль над сектором Газа. 40% земли было конфисковано. За два года после заключения соглашения в Белом доме были закрыты более 2000 малых предприятий и более 40 000 человек остались без работы338. Нет сомнений, в умах западной элиты старая модель планирования еще жива. При этом богатеющий Израиль является лакомым куском для окружающих его арабских государств, которые не умеют создавать богатство и не получают полезных советов по этому поводу от западных лидеров.

В проведенном недавно Всемирным банком исследовании экономики Ближнего Востока отмечается, что в 1960 году доход на душу населения в семи ведущих арабских странах был выше, чем у семи восточноазиатских «тигров» (включающих Гонконг, Тайвань, Сингапур и Южную Корею), а сегодня арабский мир остался далеко позади, и доход здесь не превышает трети от уровня стран Юго-Восточной Азии. «С 1986 года реальный душевой доход падал на 2% в год — самый значительный спад для стран "третьего мира" », — сообщает отчет. Всемирный банк никогда не озвучивал точную формулировку главной проблемы, но то тут, то там можно обнаружить упоминания об «отложенной реформе», о сопротивлении приватизаций и «огромных инвестициях в государственные предприятия»339.

При этом народ балансирует на уровне простого выживания, а движимое имущество, которое можно продать и купить на базарах, на практике вполне защищено — и даже не подвергается государственному регулированию. Терпимость государства к семейному бизнесу сохранила регион от полного обнищания. Удовлетворяются основные потребности в еде и одежде; кустарные ювелирные изделия, используемые как украшения и как средство сбережения, представляют собой даже небольшой элемент роскоши. Но даже это не всегда защищено. Попав в постхомейнист- ский Иран, американский репортер рассказывает о бухгалтере, который предпочитает свое византийское ремесло и избегает более открытого бизнеса, «всегда зависящего от колебаний государственной политики в отношении к прибыли и частной собственности. Если вы держите ваш капитал в кармане, они могут отнять его, — сказал м-р Амиркхас. — А как они его заберут, если он у вас в голове?"»340

В отсутствие правовой защиты бизнес не может выйти за пределы семейного круга. Елава семьи может довериться своей семье и своей родне, работающей на него. Но вести операции за пределами этой группы слишком рискованно. На практике более масштабный бизнес в арабском мире возможен только с благословения чиновников и под их контролем. Но при этом он будет вестись как государственное предприятие, даже если формально остается частным.

Политическая власть держится на военной силе, подкрепляемой призывами к благочестию и покорности. Покладистые священнослужители всегда готовы напомнить обществу, что служение целям государства — это путь к спасению. Как сформулировал один суннитский религиозный лидер, «Коран называет лицемером того, кто умышленно уклоняется от принесения своей жизни и собственности в жертву для отражения опасности, угрожающей государству»341.

Арабский мир в целом глух к классическому либерализму. Бер - нард Льюис отмечает, что в исламских странах свобода как политическая идея (в противоположность идеалу сословного общества) появляется только в конце XVIII века, и то лишь «под явным влиянием европейцев»10. Ученые не знали, как перевести это слово на арабский. Хорошее правление считалось долгом правителя, «а не правом подданных, единственным спасением которых от плохого правления были терпение, тайные мысли и молитва». Правитель был источником всей власти, а частные юридические лица никогда не были защищены законом на практике.

Говоря обобщенно, здесь никогда не возникала сама идея о правах личности, на которые опирается наше понимание прав собственности. Западные феминистки, привлекшие внимание к бесправию женщин в мусульманском мире, правы, но они не заметили более общей проблемы: гражданских прав не имеют оба пола. Мужчины действительно вольны притеснять женщин, но и сами могут стать жертвами более сильных мужчин. В политической системе, основанной на силе, женщины естественным образом вынуждены полагаться на милость мужчин.

В недавнем исследовании ислама в свете прав человека Энн Элизабет Майер из Уортоновской школы бизнеса наглядно показала, что мусульманские лидеры отвергли западную идею прав человека в целом, а не только идею прав женщин. В законе «отсутствуют институциональные механизмы выправления реальных ситуаций, в которых правительства, пренебрегая исламским правом, угнетают и эксплуатируют подданных», — пишет она342. В сочинениях А. К. Брохи, произнесшего в 1980 году программную речь на международной конференции по проблеме прав человека в исламе, которая была организована Союзом арабских юристов, «пренебрежительно отброшена идея неотчуждаемых прав человека» . Западная концепция прав человека предполагает индивидуализм, который «не характерен для исламских обществ или исламской культуры, и в истории не было исламской школы мысли, которая бы рассматривала индивидуализм как добродетель».

Абдул Ала May дуди, автор книги «Права человека в исламе», солидаризируется со множеством других исламских интеллектуальных авторитетов в замене концепции прав на концепцию долга. В работе «Исламское право и конституция» он объявил «обязанностью граждан исламского государства искренне сотрудничать с государством, не останавливаясь перед тем, чтобы пожертвовать ради этого своей жизнью и собственностью». Майер нашла указания на исключения в области прав собственности, «в которых шариат предусматривает возмещение для человека, который был незаконно лишен собственности в результате действий властей»343. Но к принципам исламского права или шариата следует подходить с достаточным скептицизмом. Здесь, как и в советской конституции, разрыв между теорией и практикой бывает очень значительным. И также, как в СССР, приговор суда зачастую меньше зависит от закона, чем от требования вышестоящей власти.

Джозеф Шахт, знаток шариата, откровенно признал, что исламское право «до известной степени удовлетворяется теоретическими формулами» и «никогда не имело поддержки организованной власти». Решения суда могут отражать мнение (правоведов), но могут и расходиться с ними. «Достаточно признавать священный закон в качестве религиозного идеала, но не обязательно следовать ему на практике», — пишет он19. В том же духе в своей книге «Реформа права в мусульманском мире» британский ученый Норман Андерсон «предостерегает» читателя о том, что существует «зияющая пропасть между законом, который учат и толкуют юристы, и тем, как этот закон применяется — или не применяется — в реальной жизни». Не может быть «никакихсомнений», признает он, что обсуждаемые им мусульманские реформы, о ряде из которых разговор идет уже не первое столетие, имеют «не более чем академическое — и, кроме того, будем надеяться, образовательное — значение»20.

Что же касается средств правовой защиты в случае посягательств на собственность со стороны властей, Бернард Льюис попал точно в цель, когда написал: «Исламское право безоговорочно признает святость частной собственности, но история ислама открывает несколько иную картину, поскольку даже богатый человек никогда не мог защитить свою собственность от конфискации или секвестра»21. Он замечает, что незащищенность собственности в арабском мире «символизирует архитектура традиционных мусульманских городов, в которых кварталы и даже дома богатых людей смотрят внутрь двора, обнесенного высокой глухой стеной».

Клиффорд Халлам, профессор литературы, преподававший вначале 1980-хгодов в Эр-Рияде, делает аналогичное замечание о местной архитектуре, хотя, скорее всего, неверно ее толкует. «Страх перед насилием, буквальным или метафорическим, безошибочно сквозит в уникальных чертах саудовской архитектуры, — пишет он. — Здесь не найдешь общественного здания или частной виллы без неприступной стены, утыканной поверху осколками стекла, не найдешь окна без решетки; на каждом шагу обрывки из страшного сна узника — замки, засовы, цепи, колючая проволока и острые пики оград. По сути дела, нынешний Эр-Ри- >

яд начал строиться не более 20 лет назад, но при этом он больше всего напоминает скопление крепостей»344.

То же самое было и столетия назад. Француз, посетивший Каир в конце XVIII века, описывает дома, «похожие на тюрьмы, потому что они обращены к улицам глухими стенами; в такой стране крайне опасно иметь много окон; из предосторожности они даже входные двери делают очень низкими»345. Последнее делалось для того, чтобы наглые чиновники не могли ворваться в дом верхом на коне.

Исторические свидетельства целиком подтверждают заявление Бернарда Льюиса о том, что в арабских странах собственность издавна не имела надежной защиты. Те же свидетельства подсказывают ответ на важный вопрос, который историки не сумели должным образом сформулировать. Почему мусульманский мир вдруг начал так сильно отставать от Запада? Историки не ответили на этот вопрос, потому что в недостаточной мере принимали во внимание институты, ставшие источниками западного процветания.

Высшей точки подъема Османская империя достигла в 1683 году, когда армия султана осадила Вену. Осажденный гарнизон предпринял неожиданную контратаку, и войска султана в беспорядке бежали. На следующий год были освобождены Афины, а в 1685- м от турок освободили столицу Венгрии. В зените своего могущества Оттоманская империя простиралась от Австрии до Персии, от Аравийской пустыни на юге до Марокко на побережье Атлантики. Но в XVIII веке в исламском мире начался заметный и необъяснимый упадок. Под властью Османской империи находились обширные совершенно неразвитые территории, которые мало затронули происходившие на Западе перемены, особенно те, что начались в результате Промышленной революции. Изменение в соотношении сил продолжилось в XIX—XX веках.

Сегодня историки предпочитают не использовать такие оценочные понятия, как «подъем» и «упадок». «Вместоразговоров об упадке, — пишет Альберт Хбурани в исследовании «История арабских народов», — правильнее, пожалуй, было бы сказать, что произошедшее было адаптацией оттоманских приемов правления и баланса сил внутри империи к изменившимся обстоятельствам»346. Он затрудняется объяснить грандиозное изменение в соотношении сил. В Европе выросло «техническое мастерство»; «карантинные мероприятия» обуздали смертоносные эпидемические болезни. Маршалл Ходжсон посвятил «великому преображению Запада» обширную главу своего главного сочинения «Исламский проект». Он считал, что на Западе в период с конца XVI до конца XVIII века произошло «общее преобразование культуры», кульминацией которого стала Французская революция. И он принадлежит к тем немногим, кто понял, что Промышленная революция была не причиной, а следствием этого изменения. Но объяснить эту трансформацию он не сумел. Имел место «значительный рост производительности». Такие неологизмы, как «технический прогресс» или «технологизация», помогают пониманию произошедшего не больше, чем разговоры У. У. Ростоу о «начале развития». В одном месте он признает: «Пока еще не установлено, что обусловило время и место этого преображения »347.

Говорили, что Османская империя стала слишком обширной, и эффективно управлять ею стало невозможно. Финансы были «в беспорядке». Коррупция умножилась. «Всю энергию, необходимую для подготовки армии [султан] расходовал в гареме»20. Согласно Тойнби, турки не смогли «ответить на мощный вызов Запада в силу несостоятельности их собственных институтов». При этом он писал об османской тирании как об «изумительной системе человеческой цивилизации». Она вознесла империю на «головокружительную высоту военного и политического величия»348. Централизация власти приводила его в такой восторг, что он не смог найти причин ее краха. Сами турки объясняли изменение в соотношении сил превосходством западного оружия. Действительно, к тому времени корабли и пушки Запада были лучше, но почему же технический прогресс так и остался западным достижением?

Можно вспомнить значительные институциональные изменения, произошедшие на Западе. Права человека не только были определены в политической теории, но и оформились в законе и на практике. Возникла система конституционного правления. Западные правительства все в большей степени смирялись с тем, что

ц

не имеют права вмешиваться в законопослушную деятельность своих граждан. Собственность стала более защищенной, а государство заботилось о соблюдении договоров. Именно в период значительного изменения в балансе сил в западном мире возникла идея прав вообще и в особенности права собственности. Результатом стал значительный подъем благосостояния.

Весьма примечательно, что в былые дни люди, бывавшие на Востоке, считали вопрос о защищенности и незащищенности собственности достойным внимания и даже важным. Экономисты классической школы иногда читали записки путешественников и сумели понять природу проблемы, существенной уже в то время. Адам Смит, веривший, как и Маркс, в «стадиальную» теорию истории, видел, что арабский мир еще пребывает на примитивной, «скотоводческой» стадии развития. «Примитивные народы», такие как татары и арабы, отметил он, часто живут «без вмешательства каких бы то ни было предписаний закона». У них «подобные предписания невозможны в силу того, что их имущество состоит из предметов потребления»349.

Во втором издании своего эссе «Опыт о законе народонаселения» Томас Мальтус приписал «жалкое состояние населения Турции», под которой он имел в виду Османскую империю, «природе правления», в частности, его деспотизму, дурным законам и «вытекающей отсюда незащищенности собственности»350. Его главным источником был французский автор Константин - Франсуа Волни, замечания которого об особенностях каирской архитектуры мы процитировали выше. Рассказ Волни о жизни под тиранической властью мамлюков еще раз подтверждает то, что в мусульманском мире деспотизм правителей столетиями не знал никаких ограничений.

Волни был поражен царившей в Александрии разрухой, зрелищем развалин зданий и занесенной песком гавани (в которую допускались только «мусульманские» суда). По пути в Каир он размышлял о том, что «арабы были умелыми завоевателями, но никудышными правителями, а потому уродливая система их власти быстро обращалась в руины». Отступая от темы, он отмечает, что «политическая обстановка в этой стране очень отличается от европейской» . Все, что видит или слышит путешественник в Египте, «напоминает ему, что он пребывает в стране рабства и тирании». Он делает вывод, что «здесь нельзя быть уверенным в защищенности жизни или собственности. ...Таково положение в Египте. Большая часть земли находится в руках беев, мамлюков и профессоров права; число других владельцев крайне незначительно, а их собственность обложена тысячью сборов. В любой миг нужно выплачивать какой-нибудь налог или возмещать ущерб; здесь нет права наследования недвижимости; все отходит к государству, у

30 ?' ?' ?'

которого потом все приходится выкупать» .

В начале XIX века Мухаммед Али сумел сбросить власть мам - люков и стал пашой Египта. Но тирания лишь усилилась. Он «стал буквально собственником Египта», пишет Эли Кедури. «Истребив мамлюков, он заодно присвоил их земли». Под разными предлогами он конфисковал земли, выделенные на содержание мечетей и на разные благотворительные цели. «Все права собственности повисли в воздухе». Владельцев обязали представить документы о наследовании или приобретении собственности, но чиновники паши признавали подлинность этих бумаг только после получения взятки. При обмерах земли использовали укороченную измерительную рейку, отчего площадь участков и земельный налог соответственно увеличивались .

В «Повести о путешествии в Хорасан», опубликованной в 1825 году, Джеймс Фрейзер живо описал увиденную им нищету и тиранию. Услышав названия Багдад, Буссораи Исфаган, пишет он, наивный европеец торопится вообразить «колонны, минареты и купола». Он не ожидает обнаружить «массу нищеты, отбросов и развалин, которые открывают его ищущему взгляду лучшие из этих городов». Фрейзер делает вывод, что «главным непосредственным препятствием к улучшению и процветанию Персии яв - ляется незащищенность жизни и собственности, вырастающая из природы правления. ...Это неизбежно подавляет всякое усердие, потому что никто не станет трудиться над тем, что у него могут тотчас же отобрать». Даже «самый знатный из персов», пишет он, «не чувствует уверенности в своей жизни и собственности»351.

В том же году был опубликован трактат Д. Р. Мак-Кулло- ха «Принципы политической экономии». Автор указывает, что лучшие мозги не смогут создать богатство, если правительство «не признает и не поддерживает право собственности». И в этом «главная причина нынешнего жалкого состояния оттоманских владений». Собственники низведены до положения временных пользователей, а потому «сравнительно беззаботны к будущему». Подданные турок строят недолговечные жилища, потому что «для них было бы счастьем заверение, что те рухнут в тот момент, когда они испустят свой последний вздох. При этом никудышном правлении дворцы превратились в хижины, а города в деревни. Ставшее издавна привычным отсутствие безопасности уничтожи - ло самый дух предприимчивости».

Мак-Кудлох провел важное различие между официальными утверждениями и повседневной практикой. « налоги в Турции меньше, чем приходится платить англичанину, голландцу или французу, — написал он. — Но последние знают, что когда они заплатили правительству все положенные налоги, им позволено мирно наслаждаться остатками своего богатства или накапливать его; в отличие от этого подданные восточного деспотизма, вообще говоря, не могут быть уверены в том, что стоит им заплатить установленные подати, не явится паша или один из его приспешников, чтобы отнять у них оставшийся фартинг! »33 Нассау Уильям Сениор, профессор политической экономии в Оксфорде, в середине XIX века побывал в Каире и Константинополе и оставил яркое описание нищеты и бесправия, царящих в Оттоманской империи. Он обнаружил, что Турция — общество, не знающее книг, дорог и правопорядка, что здесь нет среднего класса, общественного мнения, газет и почтового сообщения. В этом обществе были приняты полигамия, необоснованные разводы и изоляция женщин; казалось, что здесь больше собак, чем людей, и при этом большие участки незанятой земли, а во всех отношениях с властями участвовали взятки. Собственность неизменно была в опасности, а все, что не удавалось утаить от властей, оказывалось конфискованным. «Даже самый богатый знает, что через одно или два поколения его внуки или правнуки будут но - силыциками или сборщиками хвороста». Вся власть была сосредоточена в руках султана, который украл «из казны больше трети налоговых сборов» и строил на берегах Босфора бесконечные бутафорские дворцы. Но он не мог ничего исправить, потому что ничего ни о чем не знал. Описывая султана, армянский друг Се- ниора обозначил главный порок деспотизма: « Он не знает ничего ни о чем, если его министры не захотят рассказать ему. Он не читает, а если бы и читал, здесь нет прессы; он никого не видит, он никогда никого не видел, за исключением своих зятьев и свояков, своих женщин и слуг, а время от времени министра или посла, которые приходят, чтобы запугать его или обмануть»34. Это могло бы сойти за описание иранского шаха в 1970-е годы.

За несколько лет до путешествия Сениора в Константинополь Маркс и Энгельс обменялись письмами о восточном деспотизме. На Маркса большое впечатление произвело сочинение «Путе- шествия в империю Моголов, 1656—1668», написанное французским врачом Франсуа Бернье. В книгу было включено письмо автора Жан-Батисту Кольберу, министру финансов Людовика XIV. В нем Бернье описывает обнищание, которое он увидел на Востоке: «О влиянии неукоснительно проводимой деспотической власти мы можем судить по нынешнему состоянию Месопотамии, Анатолии и Палестины, некогда великолепных равнин Антиохии и столь многих других регионов, в древности любовно возделанных, плодородных и многолюдных, а теперь заброшенных, во многих частях заболоченных, кишащих зловредными насекомыми и непригодных для жизни человека. Египет также представляет собой печальную картину порабощенной страны. Более десятой части этой бесподобной территории было утеряно за последние восемьдесят лет, потому что никто не тратился на восстановление оросительных каналов и удержание Нила в его берегах. Низины здесь безжалостно затоплены водой и покрыты песком, на удаление которого нужны немалый труд и расходы».

Через несколько страниц после этих строк Бернье отмечает, что «Турция, Персия и Индостан не имеют представления о принципе и tuum по отношению к земле или другой недвижимости и, утратив уважение к праву собственности, которое является основой всего, что есть в мире ценного и прекрасного, поневоле очень похожи друг на друга в главном: они впали в одни и те же заблуждения и рано или поздно должны будут испытать естественные по - следствия этих заблуждений — тиранию, разорение и нищету»35.

В 1853 году в письме Энгельсу Маркс с восторгом цитирует Бернье и добавляет: «Бернье верно подметил, что все проявления Востока — Турции, Персии и Индостана — имеют общую основу, а именно . Вот

настоящий даже к восточным небесам». Он не совсем верно истолковал Бернье, который указывает, что права собственности на землю и «другую недвижимость» были на Востоке.

Но любопытно, что Маркс выделил именно этот пассаж и назвал его «настоящим ключом»30. Он всегда неверно судил о собственности, но неизменно признавал ее значимость.

«Отсутствие земельной собственности — это действительно ключ ко всему Востоку, — ответил Энгельс. — В этом вся его политическая и религиозная история. Но как объяснить тот факт, что жители Востока так и не дошли до стадии земельной собственности, даже в ее феодальном виде? » Он полагал, что причиной был главным образом «климат в сочетании с особенностями земли, прежде всего с чрезвычайной протяженностью пустыни, простирающейся от Сахары через весь Аравийский полуостров».

В этих условиях орошение становится главным условием жиз - ни, а потому и главной заботой населения или центрального правительства. В этом-то и была проблема: на Востоке у правительства было три главных занятия: финансы (ограбление своего населения), война (ограбление своего и чужого населения) и организация общественных работ. Британцы якобы пренебрегли третьим из этих занятий, позволили ирригационным каналам прийти в негодность, и это объясняет «загадочное в ином случае обстоятельство», что обширные пространства Востока, «некогда заботливо возделываемые, теперь превратились в безводные пустоши». (Он ссылается на знаменитые развалины Пальмиры (в Сирии), а также на руины в Йемене, Египте и Персии352.)

С этой переписки Маркса и Энгельса началось изучение «восточного деспотизма», с особым вниманием к тому, что спустя столетие Карл Виттфогель назвал «гидравлическими обществами». В книге «Восточный деспотизм» Виттфогель выдвигает тезис о том, что в таких «гидравлических» обществах государство оказывается «необычно сильным», что, соответственно, делает частную собственность «необычно слабой». Предположение, что именно необходимость в проведении широкомасштабных оросительных работ наделяет государство огромной властью и, соответственно, ведет к ослаблению прав собственности, не лишено интереса, но не слишком убедительно. Крупномасштабные проекты можно финансировать частным образом, и не во всех обществах с развитой системой орошения царит тирания353.

В 1830-е годы наезжавшие в Европу чиновники Османской империи начали замечать огромную разницу между застоем в сво - ей стране и динамизмом Запада. Когда поживший в Париже египтянин опубликовал (на арабском языке) описание европейских конституционных процедур, он написал о том, что у подданного есть право на справедливое обращение, как о совершенной новинке, чуждой мусульманскому миру354. Примерно в то же время турецкий посол в Вене, рассуждая о главных различиях между Турцией и Ев - ропой, пришел к выводу, что европейский прогресс и процветание зависят от «полной защищенности жизни, собственности, чести и доброго имени каждой нации и народа, иными словами, от надлежащего применения необходимых прав свободы»355. А британский генеральный консул в Турции, напротив, написал в 1876 году, что «турки смеются над европейцами, которые говорят о своих "правах" , потому что, по их пониманию, любой, кто не использует свою силу к выгоде для себя, тот просто глупец»356.

Эти долгие столетия угнетения было бы легко объяснить, если бы в основополагающих документах ислама — Коране и высказываниях пророка и его спутников — удалось найти изречения, враждебные к частной собственности и свободе рынка. Но их нет. Коран учит, что все вещи в конечном счете принадлежат Богу, а люди — их «вице-регенты». Но исламские ученые не истолковали это в ущерб частной собственности. О том, что сам Пророк признавал частную собственность, можно судить по тому, что Коран устанавливает детальные правила наследования. Этих правил, которые, будучи изложены вкратце, гласят, что собственность следует делить между членами семьи, недостаточно, чтобы помешать развитию свободного рынка.

Более того, Коран не озабочен неравенством богатства и не содержит призывов к перераспределению. Он даже особо предписывает не «домогаться того, чем Аллах в щедрости своей наделил одного больше, чем другого». Коран также подчеркивает конечное равенство всех в глазах Бога. Те, кто ждут появления капиталистического ислама, могут истолковывать это как благоприятный знак, потому что равенство перед законом — это, пожалуй, главное условие возникновения рыночной свободы. Максим Родин- сои, безусловно, прав, когда в своей книге «Ислам и капитализм» доказывает, что вину за отсутствие капитализма в исламском мире трудно возложить на Коран: «Есть религии, священные тексты которых отвращают от экономической деятельности в целом, советуя последователям полагаться на Бога, который позаботится об их пропитании, или, в более частном случае, неодобрительно относятся к любой погоне за прибылью. Определенно иная ситуация с Кораном, который с одобрением относится к торговле и ограничивается тем, что осуждает мошенничество и требует воздержания от торговли в дни определенных религиозных праздников. Коран, как честно признает современный мусульманин, не просто говорит, что не следует забывать о своей доле в этом мире, но также учит, что следует сочетать жизнь религиозную и материальную, занимаясь торговлей даже во время паломничества, и доходит даже до того, что упоминает о торговой прибыли как о "божьих

М 42

щедротах"» .

Ислам столетиями был благожелателен к накоплению богатства. Большая часть международных торговых путей либо начиналась в исламском мире, либо проходила через него. Те части Ближнего Востока, которые первыми попали под власть ислама, восприняли это событие как освобождение, возможно, потому, что при этом были аннулированы старые долги. Тирания стала суровой только в последние столетия. В XIX веке некоторые оттоманские правители подумывали о заимствовании у Запада многого, в том числе и принципа защищенности прав собственности. Реформа не удалась, но в Турции и Египте сумели кое в чем продвинуться вперед. Дэниел Пайпс, автор книги «На пути Аллаха», считает, что «трудности носят временный характер, а вовсе не коренятся в исламе». Будь это иначе, рассуждает он, ислам не был бы мировоц силой в течение нескольких столетий после своего возникновения .

Однако в Коране есть места, вызывающие тревогу. Во-первых, он одобряет многоженство и развод. Если, как представляется вероятным, для успеха капитализма важна прочная моногамная семья, то такой подход создает трудности. В наши дни, однако, многоженство распространено только в элите, и не исключено, что сегодня в мусульманском мире семья стабильнее, чем на Западе. Часто проблемой считают запрет процента, но здесь источником трудностей является не сам Коран, а последующее истолкование слова « », которое большинство комментаторов понима

ют как лихву или ростовщичество. Это наводит на неожиданную мысль, что более «фундаменталистский» подход, при котором правоведы могли бы обращаться непосредственно к Корану, был бы настоящим экономическим освобождением.

Однако фундаментализм, понимаемый как «истовость», разрушителен. Полиция благочестия, устремленная к спасению душ, не уважает частной собственности. В Саудовской Аравии назначенный Рейганом торговый советник отметил: «Дом человека больше не его крепость». Неформальная полиция, Mutawa, без колебаний вламывается в частные дома и отправляет обитателей в тюрьму, если обнаруживает там нарушение шариата — алкоголь, незамужних женщин, прелюбодеяние. От этого не защищены ни служащие посольства, ни богатые саудовцы. Богатый саудовский делец, влиятельный настолько, что в его доме побывал король, стал жертвой полиции благочестия всего через пару месяцев после этого визита. Из-за вечеринки с выпивкой и стюардессами он провел восемнадцать месяцев за решеткой .

Пайпс полагает, что упадок ислама начался в XV веке, а другие говорят, что еще раньше. В Средние века случилось нечто поразительное. Мало-помалу исламское право было «заморожено», так что толкователи права больше не могли подвергать его независимому обсуждению. Их обязали опираться на толкования, полученные к моменту «замораживания». Знатокам шариата это событие известно как «закрытие ворот », где

означает «борьбу за понимание»357 или, попросту говоря, использование разума. Теперь воцарился — смиренное

принятие прежних толкований. Было сказано: процесс толкования необходимо прекратить, потому что в этом проявляется неуважение к правоведам прошлого.

Так возникла серьезная проблема. Если вообразить аналогичную ситуацию в США, сопоставимым событием был бы запрет всех дальнейших интерпретаций конституции в 1900 году. В этом случае до сих пор действовала бы позиция Верховного суда «разделены, но равны»#, потому что ее изменение означало бы неуважение к Верховному суду 1896 года. Заметим: «закрытие ворот» не было «фундаменталистской» доктриной. Ученым было строго запрещено исследовать проблемы с позиций Корана. От них потребовали придерживаться мировоззрения XV столетия (или более раннего). Возможно, именно это закрытие закона в ответе за странную черту арабского мира, отмечаемую многими посетителями Каира, Дамаска и арабских кварталов Иерусалима: там возникает ощущение, что эти города словно застыли в прошлом — возможно, в том самом прошлом, когда был «заморожен» сам закон.

Сегодня некоторые исламские правоведы в США заговорили о восстановлении . Например, в международном ин

ституте исламских исследований существует убеждение, что именно закрытие ворот стало главной причиной упадка ислама. Таха аль-Альвани, председатель Совета правоведов Северной Америки, убежден, что «умма [сообщество] правоверных оказалась в кризисе только после того, как отказалась от использования

». Когда независимое мышление стало нежелательным, закон в мусульманском мире попал под влияние людей, стремившихся услужить власти. Аль-Альвани указывает, что уже ученый XII века аль-Газзали отмечал, что знатоки Корана «из ведущих стали ведомыми и, прежде с презрением отвергавшие посулы правителей, стали презираемы за приспособленчество»40.

Таха аль-Альвани клеймит ущербность мусульманского мира в выражениях, которые сегодня редко кто из немусульман решится повторить. «И мусульман, и немусульман поражает, что одна из самых передовых цивилизаций могла впасть в такое со - стояние ничтожества, невежества, отсталости и упадка, — написал он в 1991 году. — Цивилизация, которая так высоко ценила образование и знание, стала по большей части невежественной [и] погрязлав заблуждениях. ...Почему умма, награжденная все- ми богатствами и возможностями для экономического процветания, продолжает страдать от мерзкой нищеты?» Он уверен, что отчасти это объясняется въевшимся в душу преклонением перед властью и упадком разума, вызванными "закрытием врат"»47. «По существу, мы добиваемся того, чтобы мусульмане снова стали использовать свои мозги», — говорит его помощник Юсиф де Лоренцо48.

Хотя уплату процентов запрещает не сам Коран, а его позднейшие толкования, Книга осуждает накопление («Накопленное ими будет их ярмом в день воскрешения»), и это положение было использовано в оправдание беспредельной власти правителей. Толкователи закона равным образом подтверждали, что это предписание против накопления относится и к земле, что, в свою очередь, привело к весьма разрушительному толкованию земельной аренды («используй или потеряешь»),

В обзоре «Права собственности в современной исламской мысли» Сохраб Бехдад сообщает о практически единодушном согласии ученых относительно того, что «целинная или необработанная земля не может находиться в частной собственности человека. Но тот, кто улучшил ее своим трудом или капиталом, может претендовать на преимущество в использовании такой земли» . Однако сохранение «преимущества» зависит от продолжения использования. Владельца неиспользуемого участка земли можно обвинить в том, что он её накапливает. А раз необработанная земля не может быть собственностью, ее нельзя ни сдать, ни взять в аренду. В этом отношении предписание Пророка недвус-

16 Taha al Alwani, American Journal oflslamic Social Sciences 8 ( 1 99 1 ), 130,

319, 514.

*' Ibid.

18 Юсиф де Лоренцо, интервью с автором, февраль 1993 г. ' < мысленно: «У кого есть земля, должен возделывать ее. Если он не будет или не сможет, пусть отдаст ее бесплатно брату по вере, а не сдает ее в аренду»358. Однако сдача в аренду обрабатываемой земли допустима.

Это создало серьезную помеху для улучшения земли в араб - ском мире. Если вы не можете владеть землей, пока не устроили дренаж, орошение, не засадили или не застроили, все эти дорогостоящие работы придется проводить в условиях незащищенности. Только глупец станет вкладывать свой труд и капитал в кусок пустыни, зная, что этот участок ему не принадлежит, и только при везении он сможет стать его собственником. Столь трудные предприятия должны иметь за собой все гарантии закона. А в условиях всеобъемлющей коррупции их никогда не будет. Вместо того чтобы усердствовать к выгоде своих угнетателей, арабские феллахи# разумно остаются бездеятельными.

В 1780 -х годах в Сирии Волни обнаружил, что частная собственность была уничтожена, но не в силу предписаний Корана, а из-за деспотизма правления. «Еіоскольку султаны, по праву завоевателя, присвоили себе собственность на все земли Сирии, ее обитатели больше не могут претендовать ни на какую недвижимость; у них не осталось ничего, кроме права временного пользования. ... Это вызвало равнодушие к земельной собственности, что стало губительным для сельского хозяйства. В городах владение домами в некотором отношении оказалось менее сомнительным и менее разорительным; но повсюду предпочтение отдается деньгам, которые легче прятать от алчности деспота»359.

Можно сделать вывод, что причиной материальных затруднений в мусульманском мире стало не первоначальное намерение законодателя, а последующие толкования. К тому же эти толкования способствовали возникновению серьезных экологических проблем.

В одиннадцатом издании Encyclopedia Britannica (1911) отме - чено, что «истинный араб презирает сельское хозяйство». Позднее в книге «Арабский ум» Рафаэль Патай пишет об арабском «презрении к физическому труду» и его «нежеланииупорствовать ради отдаленных целей». А больше всего, говорит Патай, араб не любит «возделывать почву, сражаться с колючками и сорняками, гнуть спину и потеть, чтобы она принесла урожай» 360. Понимание того, насколько трудно в арабском мире приобрести собственность на землю, помогает избавиться от этого распространенного стереотипа. Из него исходил К. С. Джарвис, офицер британской армии, в 1930-е годы бывший губернатором Синая. «Араба иногда называют сыном пустыни, но это неправильное имя, потому что в большинстве случаев он сам ее создает и является отцом пустыни», — пишет он в «Трех пустынях». — Безводная пустыня, в которой он живет и в которой практически ничего не растет, есть прямой результат его ужасающей праздности . . В этой войне на уничтожение верными помощниками араба являются его жи - вотные — коза и верблюд»361.

Не зная о правовых особенностях ситуации, Джарвис ошибочно истолковал поведение, являющееся разумной реакцией на деспотизм, как природную праздность. Возникает интригующий вопрос: является ли то, что пустыни возникают там, где веками сохраняются подобные отрицательные стимулы, всего лишь чистым совпадением? Энгельс отмечает то «любопытное обстоятельство» , что некогда возделанные земли превратились в «безводные пустоши». Представляется вероятным, что безразличие к собственности, порождаемое то ли деспотизмом, то ли истолкованием писания, то ли совместным действием того и другого, способствовало опустыниванию исламского мира. За достаточно долгое время подобные отрицательные стимулы приведут к полной утрате плодородия земли и к ее постоянной эрозии.

Историк Ибн Хальдун, живший в Тунисе в XIV веке, в своем «Введении к истории» писал, что «цивилизация всегда терпела крах там, где в результате завоевания у власти оказывались арабы». Примечательно, добавляет он, что «население в таких местах исчезало, а сама земля превращалась в то, что уже не было землей. Йемен, где живут арабы, разрушен, если не считать нескольких городов. Персидская цивилизация в арабском Ираке также полностью уничтожена. Тоже самое относится к современной Сирии» . Прежде, пишет Ибн Хальдун, «вся область между Суданом и Средиземноморьем была заселена». На предыдущей странице он пишет об арабах: «Они не знают пределов в захвате собственности других людей. Когда им на глаза попадается чья-то собственность, домашняя или кухонная утварь, они забирают ее. Когда они достигают владычества и королевской власти, начинается безудержный грабеж. Никакая политическая власть тогда больше не защищает собственность, и цивилизация гибнет»362.

Часть региона, о котором писал Ибн Хальдун, ныне входит в состав Ливии, более 90% территории которой сегодня занимает пустыня. В период римского господства в западной Ливии — Три- политании — было достаточно лесов и превосходных пастбищ. «Под римским владычеством обрабатываемые земли Триполита- нии достигли процветания, невиданного ни до, ни после этого», — пишет Джон Райт в своей книге о Ливии363. Британский экономист Джон Бартон отметил, что в римскую эпоху площадь обрабатываемой земли была намного больше, чем впоследствии, и огромные территории, превратившиеся позднее в пустыню, были зелеными и плодородными. В Восточной Ливии во времена Рима пустыню сдерживали куда лучше, чем позднее при вандалах, берберах и арабах. Исторические исследования утверждают, что не происходило значительных изменений климата, которые могли бы служить объяснением опустынивания. Бартон продолжает: «Сегодня на большинстве земель Ливии имеет место общинное землепользование, и такой порядок существует уже более 1500 лет, с тех пор как вандалы изгнали римлян из Ливии примерно в 455 году н.э. Но в период римского владычества землю возделывали в условиях частной собственности. В начале имперского периода ее возделывали по большей части берберийские крестьяне и другие мелкие собственники, такие как отставные легионеры, которым в награду за службу давали в частную собственность надел земли. ...В условиях частной собственности на землю существовала заинтересованность в том, чтобы сохранять плодородие, а не обращаться с землей как с ничейной собственностью. ... С падением Рима система частной собственности на землю была заменена племенной собственностью, [и последствия этого] сегодня написаны на наступающих песках ливийской пустыни»364.

Кочевое скотоводство само по себе является признаком тирании и незащищенной собственности. Обычно люди переходят от этого неэффективного и трудного образа жизни к оседлому земледелию, как только им удается обеспечить неприкосновенность частной собственности. Уильям Полк в книге «Арабский мир» пишет, что в XIX веке Османская империя приложила немало сил для того, чтобы посадить кочевников на землю: «Покупка земли стала делом крайне простым, причем правительство выдавало соответствующие ссуды бедуинам и крестьянам». Но с «возобновлением эксплуатации со стороны правительства» крестьяне опять «бросали недавно купленную землю». Полк поясняет: «Был только один способ контролировать бедуинов — по-

ч.

будить их осесть на земле и вложиться в недвижимость»50. Слово «контролировать» нужно читать как «облагать налогом», иными словами — осуществлять постепенную экспроприацию.

Кочевников иногда превозносят как «людей независимых». Сегодня мы сказали бы, что они предпочитали увертываться от своего правительства и оставаться в рамках «теневой экономики», иными словами в пустыне, где их трудно найти. Здесь они устанавливают собственные правила, договариваются о том, кто имеет право пасти скот, где и когда. Здесь они и их животные шаг за шагом способствуют расширению пустыни, а затем своевременно уходят в другие места, где еще не все пастбища превратились в пыль.

К. С. Джарвис был прав в отношении коз, что сравнительно недавно было продемонстрировано в Израиле. Уже к 1967 году граница между территорией Израиля и палестинскими территориями была отчетливо видна с воздуха как «зеленая линия»: зеленые поля на одной стороне и бесплодная равнина на другой. Эту границу в Израиле так и называют — Зеленой линией. В библейские времена на холмах Иудеи и Самарии выращивали разные культуры, а чтобы защитить плодородный слой почвы от вымывания, там были устроены террасы. Но с приходом арабов они были разрушены, и все пришло в упадок. Арабские козы уничтожали молодые деревца и кусты, которые задерживали воду. В результате дождевые потоки довольно быстро смыли всю плодородную почву и размыли камни, служившие опорой террас. Весь затраченный труд пошел насмарку. После создания в 1948 году государства Израиль старые террасы были восстановлены, и к Шестидневной войне стала заметна Зеленая линия.

У арабов всегда было много коз именно в результате незащищенности собственности. Коза очень удобна в кочевой жизни, по - скольку способна находить себе пропитание в самых каменистых и бесплодных местах. Она прибегает на зов хозяина, а на ночь ее можно брать в дом, чтобы уберечь от воров как своих, так и пришлых. Коза дает ее хозяину возможность «приватизировать» скудные пищевые ресурсы, которые можно найти в самой негостеприимной местности. И она же способствует окончательному опустыниванию любой местности. Но никто не возражает, когда все равно ни у кого нет своей земли. С другой стороны, когда огораживание обходится недорого, а защита собственности становится важной функцией государства, вместо коз обычно держат овец и коров, потому что они дают шерсть, мясо и молоко. Но когда порядка нет, иметь в частной собственности более требовательных к еде овец и коров оказывается либо слишком накладно, либо попросту невозможно. Поэтому в арабском мире перешли на коз365.

Для завершения истории о собственности в арабском мире подойдет рассказ про пятиугольник в пустыне. В 1970-е годы на фотографии, сделанной американским спутником, на севере Африки, в Сахеле, неожиданно обнаружился зеленый пятиугольник площадью 400 кв. миль. По какой-то причине у этого зеленого пятиугольника есть частный владелец, который разделил его на пять секторов, каждый из которых представляет собой огороженный треугольник, вершины которых сходятся в центре этой фигуры. Животные постоянно пасутся только в одном треугольнике, а в четырех других подрастает трава. В этих краях, расположенных чуть южнее Сахары, изредка выпадают дожди, но не много. Все пространство вокруг этого пятиугольника системой общинного (племенного) землевладения превращено в пустыню366. Эта земля принадлежит всем, а потому — никому. В сочетании со всем остальным, что мы узнали, спутниковые фотографии создают впечатление, что арабский мир далеко не случайно живет в пустынях.

і

<< | >>
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава 15 СОБСТВЕННОСТЬ В АРАБСКОМ МИРЕ:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -