<<
>>

Глава 18 СОБСТВЕННОСТЬ И ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА

В 1992 году на саммите «Планета Земля» в Рио-де-Жанейро один журналист выразил «просвещенное мнение» о соответствующих достоинствах общественной и частной собственности по от - ношению к окружающей среде, заявив, что природа не является собственностью человека и место такого рода «феодальных понятий» должны занять «общие экологические или даже эстетические ценности»412.

Успешное внедрение такого понимания, добавил он, было «одним из тех достижений XX века, которым по справедливости может гордиться движение за охрану окружающей среды». Возможно, это действительно «просвещенное» мнение. Но окружающей среде оно сильно навредило. Свидетельством являются (ничейные) дождевые леса Бразилии. Другим свидетельством является (находящийся в государственной собственности) хаос, созданный в СССР.

Истина в том, что частная собственность заставляет распоряжаться ею более разумно, чем государственная. Утверждение может показаться неправдоподобным, и некоторые восстают против него. Частные собственники, в конце концов, вольны разорять свою собственность, а система частной собственности поощряет «эксплуатацию» ресурсов. Государственной же собственностью можно управлять в интересах всего общества. Можно поставить на ключевые посты защитников природы. Принято считать, что когда власть в руках хороших людей, те не допустят ничего плохого. Кроме того, государственным служащим не позволено получать прибыль. Гели платить им достойное жалованье и пенсии и обеспечить надежные гарантии занятости, то они будут защищены от подобных искушений и забот. Над ними не висит необходимость заботиться о прибыли.

Просвещенную точку зрения убедительно опровергает состо - яние окружающей среды в бывшем СССР. Там не было никакой частной собственности, и каков результат? «Никакая другая великая промышленная цивилизация не занималась столь систематическим отравлением воздуха, земли, воды и людей», — написали Мюррей Фешбах и Альфред Френдли - младший в книге «Эко цид в СССР»2.

Те же проблемы возникли в странах Восточной Европы. Государственные менеджеры не заинтересованы в экономичном использовании ничейных ресурсов. При этом нужды оборонной и гражданской промышленности всегда считались более приоритетными, чем забота о качестве окружающей среды. Поскольку в условиях госсобственности создание богатства оказалось на редкость трудным делом, защита окружающей среды (если чиновники вообще о ней задумывались) была непозволительной роскошью.

Временами сторонники защиты окружающей среды склонны полагать, что коммунистический опыт не имеет отношения к демократическим странам. Защищенные от выборов советские партийные боссы своим равнодушием к таким пустякам, как качество воздуха, напоминали старомодных профсоюзных лидеров. В отличие от этого избиратели в демократических странах имеют воз - можность настоять на том, чтобы люди на ключевых правительственных постах «поддерживали» окружающую среду. Проблема в том, что результат всегда определяют не намерения, а стимулы. И стимулы одинаково влияют на людей хороших, плохих и всех остальных. Когда в Белом доме демократов сменяют республиканцы и наоборот, стимулы остаются прежними.

Ричард Строуп из Центра политэкономических исследований в Бозмане, штат Монтана, выяснил это на собственном опыте. С 1982 по 1984 год он возглавлял Управление анализа экономической политики в Министерстве внутренних дел. Считалось, что министр Джеймс Уатт был «противником» защиты окружающей среды; до него этот пост занимал Сесил Эндрюс, считавшийся «сторонником» защиты окружающей среды. Разумеется, национальные СМИ заранее ненавидели Уатта. Строупа изумила полная невозмутимость опытных бюрократов, с которыми он общался ежедневно. Они предполагали, что при Уатте существенных изменений в политике не будет, и оказались правы. Министры внутренних дел сменяли один другого, и, «хотя у каждого было свое представление о том, куда он хотел бы двигаться», отмечает Строуп, их решения по большей части были одними и теми же, потому что они подвергались одинаковому политическому давлению3.

И это давление не всегда идет на пользу окружающей среде.

Серьезным пороком государственной собственности является то, что она склонна унифицировать подход ко всем имеющимся задачам, в данном случае — к управлению окружающей средой. В итоге может оказаться, например, что подход неверен, но централизованное руководство внедрит его повсеместно. Здесь как в моде, и каждую причуду (пока она в моде) правительство внедрит в общенациональном масштабе. Частная собственность, напротив, гарантирует разнообразие подходов, потому что она децентрализует принятие решений. Эколог Олстон Чейз пишет о переменчивости модных тенденций: «В начале столетия всех волновала судьба крупных животных. Государственные деятели организовывали подкормку лосей, разведение бизонов и уничтожение волков. Сегодня они делают все наоборот — ограничивают численность бизонов, разводят волков и подстрекают охотников вести отстрел лосей. Поколение назад старые леса именовали “биологической пустыней". Сегодня их хвалят за "биологическое разнообразие". С годами область, известная как "реставрационная экология", становилась популярной, потом теряла популярность, но ни разу не была опробована на практике. Когда-то считали, что степные, лесные и прочие пожары полезны, потом — что вредны, а теперь к ним опять относятся плохо. То же самое с загадочной доктриной, именуемой "устойчивое развитие"»413.

Разумнее предоставить множеству независимых владельцев принимать собственные решения. Исход разнообразных экспериментов укажет самый надежный путь.

Но самый опасный порок государственной собственности состоит в том, что она отдает землю и природные ресурсы на милость политики. На ключевых постах, несомненно, будут сидеть не монархи-философы, взвешивающие абстрактные общественные интересы, а политики, озабоченные ближайшими выборами. Их задача — подольститься к избирателям, и для этого они идут на всевозможные ухищрения. Обычно они действуют не слишком дальновидно. То же можно сказать и о назначаемых ими менеджерах.

Следующие выборы, перспектива потери должности и последствия сокращений бюджета министерства для них куда важнее судьбы лесов или потерь от эрозии почв. Дело не в том, что об этих вещах забывают или относятся к ним цинично. Просто экологические заботы тревожат их не так сильно, как собственное политическое выживание.

Зато защищенная частная собственность порождает совсем другие стимулы. С точки зрения защиты ресурсов одно из главных преимуществ собственности в том, что она не знает временных ограничений. Она предоставляет собственникам долгосрочный контроль. Их решения не зависят от следующих выборов или по-

ч.

литического давления. Экологическая организация, владеющая ценной местностью, может хоть до скончания веков управлять своей собственностью. Окружающей среде нужна именно та долговременная перспектива, которую обеспечивает частная собственность. Кстати говоря, экологи первыми соглашаются с тем, что решения относительно природных ресурсов — частных или государственных — должны приниматься с прицелом на отдаленное будущее. В конце концов, на созревание деревьев ценных пород и реликтовых лесов не хватит одной человеческой жизни.

И здесь мы снова наталкиваемся на парадокс. Если важна как можно более длительная перспектива, то как раз правительственные ведомства практически бессмертны. Частные предприятия уходят на дно каждый день. Но именно возможность продать частные активы мотивирует собственников и менеджеров на то, чтобы тщательно выверять все решения, влияющие на будущую стоимость этих активов. Государственная собственность, напротив, обычно не предназначена для продажи, и даже когда ее продают, ее менеджеры могут не заботиться о том, чтобы продать ее с прибылью, потому что поступления от продажи все равно пойдут в бюджет. Более того, менеджеры ничего не выигрывают от предпринимаемых ими продаж или пожертвований. У них нет никакой возможности «капитализировать» поток будущих доходов, порождаемых разумным использованием государственной собственности, в текущую ценность.

В США экологические проблемы чаще встречаются на западе страны, чем на востоке, и причина в том, что существенно больший процент земель к западу от Миссисипи принадлежит федеральному правительству. (Если не считать Аляски и Гавайских островов, федеральному правительству принадлежит 25,6% всех земель к западу от Миссисипи, а к востоку от нее — только 3,8%5.) Кстати говоря, экологи начинают открывать для себя преимущества частной собственности. Американский миллионер за 12 млн долларов купил в Чили 670 ООО акров девственного леса и, по имеющимся оценкам, владеет 78% сохранившихся в этой стране реликтовых лесов. Его идея заключалась в том, чтобы на практике реализовать «глубинную экологию», для которой жизнь дерева столь же ценна, как жизнь человека0. Чили — одна из немногих латиноамериканских стран, где собственность защищена чуть ли не конституционно, что и позволило ему взяться за осуществление этого проекта.

В США Национальное общество Одюбона обнаружило, что разработка минеральных ресурсов на частной земле совместима с заботой о природе. Обществу принадлежат 26 ООО акров заповедника Рейни Уайлдлайф в Луизиане, где было открыто месторождение природного газа. Общество разрешило бурение и за период с начала 1980-х годов заработало на плате за право разработки недр более 25 млн долларов. В этом же заповеднике пасут скот и отчисляют плату за каждую голову. Общество отмечает, что «в Рейни есть нефтяные скважины, являющиеся потенциальным источником загрязнения, но наш опыт за последние несколько десятилетий показывает, что можно добывать нефть, не нанося заметного урона болотам»7. Поскольку общество Одюбона владеет этой землей, у него есть возможность следить, чтобы нефтяная компания строго соблюдала все оговоренные договором условия414.

Собственность означает, что, запретив нефтяникам бурение, общество Одюбона возложило бы на себя ущерб от неиспользованных возможностей или «альтернативные издержки». На государственной земле этого ущерба никто бы не заметил, и в первую очередь «государство». Ему неинтересно знать, что происходит. Общество Одюбона выступает против добычи нефти на государственной земле, но в этом нет никакого ханжества. «Решения о работах на государственных землях всегда переплетены с бесконечным политическим процессом, — отмечают Джейн Шоу и Памела Снайдер. — Контроль никем не ведется, потому что "победитель получает все". Когда энергетическая компания получает право на добычу [на государственной земле], у экологических групп мало возможностей контролировать разведку или добычу. Когда земля достается экологическим группам, они останавливают нефтяной проект»415. Частные организации, подобные обществу Одюбона, на своей земле могут действовать намного свободнее, потому что они подотчетны только своим преданным сторонникам, которые более склонны учитывать конкретные факты.

Анализ экологических проблем сквозь призму прав собственности легко спутать со старым и совсем иным подходом, а именно с убеждением в том, что частная инициатива должна получать выгоду от использования государственных земель. Десятилетиями главной идеей тех, кто управлял государственными землями, была эксплуатация их животных, минеральных и растительных ресурсов. Если добывающим, железнодорожным и лесозаготовительным компаниям не хватало собственных ресурсов, им часто помогало государство: у компаний есть технологии, и к тому же считалось, что в долгосрочной перспективе потребители выигрывают. Зачем, спрашивается, этим ресурсам пропадать без пользы, особенно если у нас «энергетический кризис» или общенациональная критическая ситуация? Джеймс Уатт был, пожалуй, последним открытым сторонником этой философии. Он не только был далек от поддержки подхода с позиций прав собственности, но и разрушил в 1980 году перспективное движение за приватизацию государственных земель. Еіоддерживая субсидии для горнодобывающих и энергетических компаний, он стал в глазах общественности союзником большого бизнеса в борьбе с той самой окружающей средой, которую, казалось бы, должен был защищать.

Эпохальный разворот общества к защите окружающей среды начался в 1960-е годы. Оказалось, что природа существует для того, чтобы ее ценить и благодарить, а не эксплуатировать. Казалось, наше здоровье и воздух, которым мы дышим, требуют принятия совсем иной философии. За несколько лет экологи и защит - ники природы приобрели большое влияние, которое сохраняется до сих пор. Е1о им было трудно смириться с тем, что государственная собственность, которую они столь часто поддерживали, может привести к непреднамеренным последствиям. Они снискали такой политический успех, что легко поверили в свою способность добиться в этой сфере всего чего угодно, не идя на компромиссы. Еіолитика казалась им совсем неопасной.

Еіовое движение было дитем процветания. Удовлетворив насущные потребности, американцы потребовали роскоши — девственной природы и диких животных. С ростом экономики и появлением новых технологий природные ресурсы становились все менее существенным фактором национального богатства: рытье земли в поисках сырья больше не окупало цены «Катерпиллера». Стало невыгодным истреблять то, мимо чего прежде нельзя было пройти. В период 1850—1920 годов, сообщает специалист по экономике лесного хозяйства Рэндал О'Тул, леса Соединенных Штатов ежедневно сокращались на 13 кв. миль — преимущественно в пользу сельского хозяйства416. В начале XX века 10 из 12 крупных компаний США разрабатывали природные ресурсы417. Но фермеры научились выращивать больше продукции на меньших площадях. Автомобили устранили необходимость в лошадях и в пастбищах для них. Нефть и природный газ уменьшили спрос на дрова. В результате многие миллионы акров опять заросли лесом. А раз нам больше не нужно выкачивать эти ресурсы из земли, может, стоит отступить и насладиться ими?

«Запад движется от экономики, основанной на добывающих отраслях, к экономике, основанной на "привлекающих" отраслях», — провозгласил Тим Уэрт, бывший сенатор от штата Колорадо418. Он считал, что если бы каждый американец мог провести несколько дней в таких местах, как Реггид Уилдернес в штате Колорадо, никто бы не спорил с необходимостью охранять их. Большинство из нас, по-видимому, согласилось бы, что эту дикую природу нужно защитить. Но как? Ее превращение в частную собственность может показаться особенно неуместным вот по какой причине: чтобы любоваться землей, нет нужды ею владеть. Восхищение — чувство скоропреходящее и проходит за несколько часов или дней. Поэтому кажется естественной мысль, что долгосрочная частная собственность не имеет отношения к решению данной проблемы. Но при всей мимолетности чувства единения с природой ее защита — проект долговременный. Уэрт и многие другие полагали, что лучший путь состоит в выделении земли в государственный резерв: передать ее правительству, а потом бдительно следить за тем, чтобы с нею обращались как следует. И, как заметил мимоходом Тим Уэрт, «каждый год буквально каждый заповедник в Скалистых горах и в западном междугорье выкидывает деньги на валку леса и на строительство дорог по его вывозке. В итоге мы теряем драгоценную естественную среду обитания животных; гибнут реки и рыба, разрушаются места отдыха людей». Как такое возможно? За ответом заглянем в Службу охраны лесов, подразделение министерства сельского хозяйства.

Служба охраны лесов была основана в 1905 году, а ее первым руководителем был Джиффорд Пинчот. Он верил, что «беспримерное богатство» страны является прямым результатом ее «великолепных природных ресурсов»419. Соответственно, задачей Службы охраны лесов были «защита и улучшение лесов». Сегодня опекаемые ею леса занимают 191 млн акров, или почти 10% площади «нижних сорока восьми» штатов*. Однако к 1980-м годам случилось нечто поразительное. По словам Джона Бадена из Фонда экономических и экологических исследований, Службу охраны лесов к этому моменту «уместнее всего было рассматривать как крупнейшую мировую компанию дорожного строительства»420. К 1991 году Служба построила 360 ООО миль дорог, что в восемь раз превышает длину Федеральной системы скоростных автострад.

До Второй мировой войны главным источником лесоматериалов были частные земли, но послевоенный строительный бум создал спрос на государственные леса. Чтобы добраться до них, Служба охраны лесов начала широкомасштабное дорожное строительство. Закон о бюджете позволял ей увеличивать расходы на это по мере необходимости. Расходы на строительство оплачивались из казны, а вдобавок к этому службе было позволено перечислять в свой бюджет часть поступлений от продажи лесоматериалов421. Поэтому Служба охраны лесов могла не тревожиться о том, что она теряла деньги на каждой продаже. Согласно одному исследованию, только в 1980-х годах из-за продажи лесоматериалов по заниженным ценам налогоплательщики потеряли 5,6 млрд долларов422. По сути дела, министерство финансов давало Службе охраны лесов субсидии на рубку леса, а Конгресс разрешил ей оставлять себе часть дохода от его продажи.

В 1930 году закон разрешил Службе проводить лесонасаждения за счет доходов от продажи леса. А в 1976-м неприметная поправка к этому закону разрешила «по усмотрению» исполь-

зовать доход от продаж для покрытия «накладных расходов» Эти средства распределялись между всеми окружными конторами и поддерживали заинтересованность в продолжении лесозагото - вок. Имея служащих в сорока шести штатах, Служба предоставляет фронт работ для многих частных лесозаготовителей. Все эти люди рады надавить на Конгресс при первых признаках каких- либо изменений в законе. С 1976 года Служба охраны лесов вырубила огромное количество леса, и вскоре ущерб стал заметен. Но обычно его списывали на «алчность» лесопильных предприятий. Основную проблему замечали немногие, хотя О'Тул неоднократно писал о ней, а Перри Найз опубликовал разоблачительную статью в Atlantic Monthly.

Найз пришел в Службу охраны лесов в 1983 году в качестве добровольца. Подобно большинству американцев, он считал ее природоохранной организацией. У него было смутное представление, что эта контора продает древесину, но его потрясло то, что он обнаружил в заказниках Монтаны на реках Биверхед и Битер - рут. «Лес на горных склонах вырублен начисто; террасами проложены дороги, и с весенним таянием снегов верхний слой почвы смывается в реки». Те же и даже худшие картины он находил повсюду в США. В горах площадь вырубленных участков составляет от 40 до 100 акров. Окутанные дымом от сжигаемых сучьев леса выглядят как поля сражений. «Служба охраны лесов уничтожает наши леса в масштабах, сопоставимых с бразильскими»17, — заключил он.

Поставленные с ног на голову стимулы подтолкнули менеджеров одного лесного заказника использовать необычные методы добывания денег. Чтобы защитить естественную среду обитания гризли в одном месте, они понастроили дорог в другом месте оби - тания гризли, вырубили лес и продали его. Лесовосстановительные работы на этой вырубке менеджеры другого лесного заказника оплатили средствами от продажи древесины, полученными от сплошной вырубки другого участка. По сообщению Washington Post, в 1989 году в четырех лесных заказниках Северной Каролины Служба охраны лесов потратила 4,8 млн доллар18ов на то, чтобы срубить и продать лес на сумму 2,9 млн долларов s.

Частная компания вынуждена считать свои расходы на лесозаготовительные работы. Вот почему прибыль — превышение доходов над расходами — оказывается неожиданной защитницей природы. Большинство дорог, построенных Службой охраны лесов, для частной компании были бы убыточны. Лесозаготовки на горных склонах, где лес разрежен и растет медленно, были бы разорительны. Но когда за все платит налогоплательщик, а доход можно истратить на покупку офисной мебели и наем дополнительных работников, правительственное агентство ничего не пожалеет, чтобы добраться до самых труднодоступных лесных участков. Избавленный от заботы о прибыли государственный управляющий волен действовать с беззаботностью богатого мота. Экономическая ценность древесины, добываемой Службой охраны лесов, бывает ничтожна — обычно ее продают по дешевке, но ее экологическое значение очень велико, и для окружающей среды было бы лучше, если бы деревья не вырубали. На частной земле их никто бы не тронул, потому что это экономически невыгодно.

Ко времени саммита «Планета Земля» в 1992 году спутниковые фотографии показали, что леса на северо-востоке США в опасности423. На пике своей деятельности Служба охраны лесов вырубала для продажи почти 12 млрд досковых футов древесины в год. Несогласные внутри Службы охраны лесов подняли шум, но общество не поняло, что происходит424. Естественной реакцией было обвинить во всем плохих руководителей. Президент Буш - старший хотел быть «экологическим президентом», но ему никто не объяснил бюджет - ный механизм, стимулирующий Службу охраны лесов. Раздавались требования отправить в отставку Дейла Робертсона, возглавлявшего Службу с 1987 года. «Мы намерены стать экологически более ответственными», — заверил он425. Но в его благих намерениях никто и не сомневался.

Частная собственность — это система наказаний, дополняющих награды. Высокие издержки тормозят деятельность. Но именно таковы издержки в отдаленных местах, которые защитники природы хотят сохранить для будущего. Это именно те места, в которых вести дело без субсидий невозможно. Девственные леса не вырубить, пока не построены дороги, а добывающие компании не в состоянии без субсидий разворачивать работы на шельфе.

В 1990-е годы удалось снизить масштабы вырубки леса Службой охраны лесов, противопоставив политике политику. Закон об исчезающих видах был составлен таким образом, что пятнистая неясыть получила своего рода «права собственности». Благодаря этому удалось уменьшить объем лесозаготовок вдвое. Но и политикане дремала. В 1995 году республиканцы в течение нескольких недель после победы на выборах провели через Конгресс «план спасения», разрешающий увеличить лесосеку, который, в конце концов, получил статус закона426. Союзники лесозаготовителей доказывали, что тысячи акров федеральных лесов, пострадавших от насекомых и по - жаров, пропадут понапрасну, если их не срубить. В таких ситуациях экологам следовало бы подумать дважды, прежде чем доверить свои сокровища политикам. Они верят, конечно, что политиков можно держать в узде. Но, когда потерявшие работу лесорубы звонят своему конгрессмену, защитники природы обычно обнаруживают, что их позиции не столь сильны, как им казалось. Приходится заново отвоевывать завоеванные некогда высоты.

Метод расширения финансирования Службы охраны лесов кажется ненормальным — стоит лишь представить министерство обороны, расширяющее финансирование за счет развязывания войн по собственной инициативе. Но все правительственные агентства опасаются проиграть в битве за бюджетные ассигнования, и эта их вечная озабоченность и есть ахиллесова пята политики защиты окружающей среды. Чтобы не допустить сокращения финансирования, агентства изобретают новые методы увеличения спроса на свои услуги. Это вызывает немалое разочарование тех защитников природы, которые мечтают передать земли государству, чтобы вывести их из эксплуатации.

Рассмотрим Службу национальных парков, созданную в 1916 году для «сохранения ландшафтов, а также расположенных на них природных и исторических объектов, животных и растительности и обеспечения возможностей использовать их для удовольствия, просвещения и вдохновения нынешнего и будущих поколений»427. В 1990-е годы появилось много сообщений о чрезмерном количестве посетителей в парках, об утоптанном грунте, о погибших и больных деревьях и о сокращении видового разнообразия. Давая Конгрессу понять то, насколько велик спрос на ее услуги, Служба национальных парков хвастает данными о большом числе посетителей. Она утверждает, что в 1995 году в парках побывало 270 млн американцев — больше, чем все население Соединенных Штатов. (В эту цифру входят и автомобилисты, проезжающие по дорогам, подчиненным Службе национальных парков428.)

%

Когда парки находятся в частных руках, число посетителей можно регулировать с помощью платы за вход. Это и уменьшает спрос, и дает владельцам средства на уход за парком. Но ввиду того что национальные парки принадлежат государству, все немного сложнее. По закону Служба национальных парков не может оставлять себе плату (небольшую) за вход. За исключением 15% входных сборов, доходы перечисляют в «общий котел» бюджета США. Точно так же поступают и другие агентства, такие как Служба охраны рыболовства и диких животных, Бюро по управлению землями и Служба охраны лесов. Они не могут использовать «рыночные» механизмы, а потому остаются в вечной зависимости от политики и бюджета, оплачивающего их расходы. В высоких показателях посещаемости заключается их шанс на успех в борьбе за бюджетные ассигнования. При этом царящая в столице страны этика эгалитаризма отбрасывает идею по - вышения входной платы. Утверждают, что высокая плата за вход «больше всего ударит по бедным», и т.д.*

После острой политической борьбы в 1994 году Конгресс большинством в один голос утвердил закон о защите пустынь, в соответствии с которым пустыня Мохаве должна была перейти под защиту Службы национальных парков. Но новый закон «почти немедленно увяз в топях бюджетной политики», как выразилась Washington Posf. Конгрессмен, представлявший округ Мохаве, бывший противником принятия закона, «убедил новое республиканское большинство в Конгрессе не давать Службе национальных парков средств на управление новым заповедником, так что он фактически остался в управлении не столь строгого Бюро по управлению землями». Защитники природы были в ярости, но урок был очень нагляден: если живешь политикой, то и умираешь от политики.

Весной 1996 года комитет Конгресса по ресурсам одобрил поправку, разрешающую Службе национальных парков и другим агентствам повышать плату за вход и оставлять деньги в агентстве. В перспективе самые популярные парки, такие как Иосемитский национальный парк и мемориал Джорджа Вашингтона, пришли бы к самоокупаемости и, соответственно, обрели бы независимость от бюджета. По этой причине законопроект так и не стал законом. В случае его принятия соответствующие агентства лишились бы самого мощного бюрократического оружия, иногда именуемого «стратегия мемориала Джорджа Вашингтона». Если в период формирования бюджета возникает опасение, что ассигнования окажутся недостаточными, агентство сразу объявляет, что «сокращение ассигнований» вынудит их сократить часы посещения или вовсе закрыть для посещения самые популярные объекты. Это именно те парки, которые обрели бы независимость, если бы им позволили повысить входную плату и оставлять деньги себе.

“n William Claiborne, "Mohave Caught in Dispute Over Man's Relationship with the Desert," Washington Post, May 28, 1996.

Проблемы государственной собственности хорошо иллюстрирует дефицит воды, возникший в последние годы в Калифорнии. Случайный читатель может решить, что все дело просто в недостатке дождей. Но проблема совсем в другом. Воду транжирят. Около 85% всей наличной воды использует сельское хозяйство, на которое приходится всего 2,5% экономики штата. Все остальные — города, промышленность, добывающие предприятия, кухни, души, бассейны — потребляют не более 15% воды. В этом примере аргумент, основанный на логике прав собственности, нашел поддержку в Фонде защиты окружающей среды и у Билла Брэдли, бывшего сенатора от Нью-Джерси.

Главная трудность заключается в том, что собственником водных ресурсов является штат (определенную часть также контролирует федеральное правительство): в Калифорнии и в других западных штатах водные ресурсы принадлежат правительству. Но штат не берет деньги за воду. «В Калифорнии вода бесплатная, что само по себе бессмысленно», — заявил Том Графф, главный юрист Фонда защиты окружающей среды20. Газеты часто сообщают, что фермеры платят от 7 до 15 долларов за акро-фут#, но это лишь плата за строительство водозаборных сооружений. «Фермеры, получающие воду из проекта Большой Калифорнийской долины, оплачивают только расходы на амортизацию гидротехнических сооружений, рассчитанную на 50 лет при нулевой процентной ставке», — выяснил Питер Пасселл в 1991 году, в самый разгар засухи429. Получатели оплачивали примерно 2% стоимости воды, подаваемой из новых источников.

В западных штатах действует правило «права на воду первого водопользователя»: кто первым подал заявку на забор воды из канала, тот и получает право на это. «Эти законы дают потребителям право (и стимул) отводить воду для производственных целей, — пишут МаркРейснер и Сара Бейтс, — а сама вода остается достоянием общественности (т.е. государства). Каждый пользователь владеет только правом на использование воды, а не самой водой»430. Когда в начале XX века создавалась система водоснабжения (плотины и акведуки), фермеры были самыми важными клиентами. Они подавали заявление в Управление штата по кон-

тролю водных ресурсов и получали права на отвод воды. Действо - вало правило: первым подал заявку — первым получил право.

Сохранение права фермеров на отбор воды зависит от непрерывности ее потребления. Если он перестает откачивать воду, то сразу отправляется в конец очереди на возобновление этого права — такустроена система «используй или потеряешь». Возникает мощный стимул не отрываться от крана. Если фермер получил разрешение, то он ни в коем случае не позволит штату узнать, что на следующий год ему вода не нужна. Поэтому фермеры крайне заинтересованы в том, чтобы не прекращать отбор воды, которая достается им почти даром. В результате воду в Калифорнии используют для того, чтобы на засушливых землях выращивать рис. (Получается субсидия на выращивание риса. Можно еще затопить поле, ничего на нем не выращивая, и получить от министерства сельского хозяйства 260 долларов за акр неиспользуемой земли.) В разгар засухи калифорнийские рисоводы потребляли больше воды, чем все домохозяйства Лос-Анджелеса и Сан- Франциско вместе взятые431.

К 1991 году серьезный кризис стал неминуем. Журналисты наконец-то разглядели заинтересованность фермеров в том, чтобы не экономить воду432: прежде всего, им не приходится за нее платить; если бы в порыве сознательности они решились воздержаться от ее использования, то потеряли бы право на забор воды; но важнее всего то, что они не могли продать ее тем, кто готов был хорошо заплатить, — городу Лос-Анджелес, например, — потому что это была не их вода. Им принадлежали только права на использование, но не права собственности433.

Попав в критическое положение, губернатор Уилсон сформировал «водный банк» штата и уполномочил его скупать воду у фермеров и перепродавать городским пользователям434. Цены, которые фермеры заломили за воду, говорят сами за себя. В одном случае цену в 125 долларов за акро-фут сочли «слишком низкой для возмещения возможного влияния» на фермеров. Некоторые отвечали отказом даже при цене 200 долларов за акро-фут. Насколько ценна вода, показал город Санта-Барбара. В разгар засухи жители оплатили установку по опреснению воды, хотя даваемая ею чистая вода обходится в 1900 долларов за акро-фут. Городу было из-за чего переполошиться. В прежние годы энтузиасты «нулевого роста» заблокировали сооружение новых резервуаров для воды и даже не позволили протянуть водопровод до ирригационных сооружений штата. Пришлось строить завод по опреснению воды435.

Почему правительственные агентства не берут за воду дороже? Да потому что они заложники своих клиентов. «Без фермеров правительственные агентства не смогли бы заручиться политической поддержкой, необходимой для строительства плотин», — полагает экономист Гордон Таллок436. Вместе с Джеймсом Бьюкененом он был пионером в развитии области, известной как «теория общественного выбора», которая строится на применении экономического анализа к исследованию политических проблем. (В 1986 году Бьюкенен получил Нобелевскую премию за вклад в развитие этой теории.) Соответствующие агентства, занимавшиеся строительством плотин, сумели развернуться, потому что активно занимались поиском клиентов, «нуждавшихся» в их услугах. Эти агентства — Бюро мелиорации и инженерные войска — сумели заручиться политической поддержкой фермеров и опереться на них в лоббировании роста бюджетных ассигнований.

В государственном секторе обычные экономические стимулы вывернуты наизнанку. «Если агентство поднимет цену за воду, — рассуждает Таллок, — бюрократы с безразличием отнесутся к дополнительным доходам». Им платят не из прибыли. И доходы, и расходы не имеют к ним никакого отношения». Поэтому они не заинтересованы в экономии. «В то же время, — добавляет Таллок, — при открытом обсуждении вопроса о повышении цен фермеры забьют тревогу и окажут серьезное сопротивление». Его ощутят политики, размышляющие об изменениях. В результате реформы, скорее всего, будут заблокированы. А если агентство поднимет цену на воду, то не только спрос на нее упадет, но и агентство может вдруг стать «прибыльным». Тогда его требования об увеличении бюджетных ассигнований будут производить не столь сильное впечатление, и его доля в бюджете может сократиться. По этой причине блага, поставляемые государством, обычно достаются потребителям по заниженной цене.

В обычное время бюрократы мало думают об избирателях. Вера в то, что они руководствуются абстрактной заботой об «общественных интересах» была одним из непроверенных допущений во всех экономических исследованиях до 1970-х годов. В действительности у чиновников есть свой, более узкий интерес, который они обсуждают с теми, кто получает выгоду от их деятельности. «В обычное время», заметьте. Обычно общественность не имеет никакого представления о том, что происходит в закрытых кабинетах. В Калифорнии Управление штата по контролю водных ресурсов, как правило, просто не упоминается в газетах. Но в годы засухи пресса вцепилась в таинственную историю о ценах на воду. В этой ситуации и фермеры, и бюрократы попали в осаду: были пойманы на, так сказать, сотрудничестве.

До того как стать экономистом, Гордон Таллок был служащим государственного департамента в Китае, где обратил внимание на то же самое явление. Странным образом стали несомненны порочные стимулы, руководящие бюрократией. У курьеров была униформа не только зимняя и летняя, но еще и весенняя и осенняя. В кабинетах консульства пылилось сорок пишущих машинок. «Заказать новую не составляло труда, но избавиться от старой было очень трудно», — вспоминает Таллок437. Возможно, из этого наблюдения и возникла теория общественного выбора.

Поскольку население Калифорнии быстро росло, а фермеры потребляли воду не считая, агентства предвидели дефицит воды. Однако их это не встревожило. Ведь можно, как и прежде, построить еще больше плотин и каналов. Гще имелись неиспользованные ресурсы воды. Нужно только перехватить ее до того, как она утечет в Тихий океан. Все будет в порядке. Фермеры по-прежнему будут получать дешевую воду, города смогут расширяться, а новые строительные проекты наполнят бюджеты агентств. Однако в 1970-е годы в политическом уравнении появилась новая переменная — защитники природы. Они полагали, что всяческих плотин и без того уже слишком много, и не хотели нового строительства. Поэтому они занялись поиском исчезающих видов и устраивали судебные тяжбы. Поворотным моментом стал 1982 год, когда экологи заблокировали очередной проект, известный как Периферийный канал. С тех пор они являются главной силой, определяющей политическое распределение ресурсов в Калифорнии30.

Из-за недостатка новых плотин и каналов система вышла на предел своих возможностей. Затем несколько лет подряд количество выпадавших осадков было ниже среднего уровня, и возникла критическая ситуация. В начале 1990-х годов стало ясно, что необходимы изменения, причем немедленные. Фонд защиты окружающей среды заинтересовался ситуацией и сразу обнаружил проблему: фермеры держат в «заложниках» бюрократов, которые, по идее, должны их контролировать. Они выдвинули остроумное решение: отдайте воду фермерам! Отдайте им в полную собственность то, чем при нынешней системе они могут только пользоваться. Дайте им права собственности на воду. Тогда у фермеров появится возможность прибыльно торговать водой, и они не захотят попусту ее транжирить; города получат воду в достаточно количестве, и при этом все будут ее экономить. Тогда останется больше для защиты окружающей среды, в том числе дельты реки Сакраменто.

Некоторым защитникам природы идея не понравилась, потому что они верили, что и без компромиссов смогут добиться желаемого — например, остановить рост городов и пригородов. Но другие понимали, что экологам грозит провал на политической сцене, если в один прекрасный день в кранах иссякнет вода. Это заметит каждый, причем сразу. Лучше изобрести гармоничное решение, при котором все окажутся в выигрыше, чем ввязываться в политические распри37. Ключом к решению проблемы было установление права собственности на воду. Решение крайне парадоксальное, потому что расточаемый ресурс собирались отдать в собственность расточителям. Впрочем, понимали и то, что расточительны они лишь потому, что это им не принадлежит, поскольку закон разрешает им либо использовать этот ресурс расто - чительно, либо утратить право на его использование. Как только они станут собственниками, они сумеют «оценить» воду. На фермеров ляжет груз того, что экономисты называют «альтернативными издержками», возникающими из-за неспособности найти воде эффективное применение.

И все же без трудностей не обошлось. Многие фермеры были против торговли водой. Им были не по душе изменение выгодного им порядка и перспектива ослабления политических привилегий. Они предпочитали субсидии превратностям перемен и неопределенности рынка. К тому же, продавая воду, они, по сути дела, переставали быть фермерами и превращались в торговцев водой. Отдельным фермерам это было выгодно, но сообщество фермеров в целом непременно пострадало бы. Поставщики семян и сельскохозяйственного оборудования могли лишиться заказчиков, как это случилось после реализации аналогичного проекта в Колорадо. По этой причине Фермерское бюро Калифорнии выступило против изменений.

Том Графф, интервью с автором, а также см.: Robert Reinhold, "U. S. Says

Scarce Water Supplies Won't go to California Farmers," New York Times, February

15, 1992.

Тем не менее были разрешены о дин-два эксперимента по перепродаже воды — один из них в долине Пало - Верде на границе с Аризоной438. И тут снова вмешался Закон об охране исчезающих видов. Объем воды, выделяемой фермерам, был урезан, чтобы повысить полноводность реки Сакраменто и спасти рыбу. В 1994 году появилось сообщение, что цена сельскохозяйственных земель в долине реки Сан-Хоакин упала и составляет только треть от уровня 1988 года439. К тому времени уже стало ясно, что фермерам было разумнее принять первое предложение о продаже воды.

Необходимость распределять некоторые блага посредством рынков не столь уж очевидна. Сначала вода была бесплатной, потому что спрос был относительно невелик, а строящиеся плотины и резервуары обещали изобилие воды. Казалось, что в расточительном использовании воды нет ничего плохого. «Но когда условия хозяйствования изменились, и вода стала дефицитом, сомнения в преимуществе рынка исчезли», — говорит Ричард Хауитт из Калифорнийского университета. Когда-то сельское хозяйство было для штата гораздо важнее, чем сегодня, а воды было так много, что фермы казались лучшим местом для ее использования. «Теперь, — говорит он, — лучше мы, пожалуй, употребим ее в производстве микросхем». Земля на западе страны когда-то тоже была общей, а об эффективности ее использования никто не думал, потому что ее было очень много, а людей — мало. «Но пришел день, и кто-то сказал: "А почему мы не покупаем и не продаем ее, как это делают везде? " » Сегодня то же самое происходит с водой440.

Эти идеи еще важнее для стран «третьего мира», где рынки и права собственности защищены куда хуже. Вот мнение Всемирного банка (1992г.): « Когда у людей есть бесплатный доступ к лесам, пастбищам или к местам скопления рыбы, они склонны злоупотреблять имеющимися возможностями. Наделение таиландских фермеров правами собственности на землю помогло обезопасить леса. Наделение правами собственности обитателей трущоб в Бандунге, Индонезия, вызвало утроение расходов на водопровод и канализацию. Предоставление стабильных условий аренды фермерам помогло уменьшить' эрозию почв в Кении. Закрепление общинных прав на землю в Буркина-Фасо резко улучшило землеустройство. А распределение прав на вылов рыбы, допускающих их переуступку, остановило тенденцию к истощению рыбных ресурсов в Новой Зеландии»441.

В последние десятилетия возникла угроза исчезновения крупных животных — слонов, тигров, носорогов, обитающих в странах с незащищенной частной собственностью. Они обитают на землях, находящихся под контролем племен или государства. При этом за их шкуры и бивни дают хорошие деньги. Браконьеры вооружены мощными карабинами, а численность населения растет. Пока плотность населения была невелика, а люди плохо вооружены, не было нужды охранять животных посредством установления прав собственности. Сегодня, когда во всем мире на воле осталось пять или шесть тысяч тигров, они смогут выжить, только если их либо приватизировать, либо предоставить им действенную государственную защиту от браконьеров442. Просвещенное неодобрение использования звериных шкур в качестве модного украшения делу не поможет. Его невозможно внушить всему миру.

Что касается слонов, мы склонны забывать, что это отнюдь не ручные животные. «Стадо слонов проходит как медленный торнадо, ломая ветви и вырывая деревья с корнем, оставляя за собой разрушения», — напоминает журналист Раймонд Бонне443. Защитники природы, направляющие политику из Нью-Йорка, забывают о том, что значит жить рядом с такими животными. В некоторых районах Африки деревенским жителям постоянно приходится отражать атаки голодных львов, слонов или бегемотов. Известен случай, когда львы за ночь убили двадцать пять коз. Слоны, занятые добычей корма по восемнадцать часов в день, способны сорвать крышу с деревенского амбара и за ночь съесть сезонный урожай зерна.

Слоны нравятся кинозрителям и богатым участникам сафари. Но зачем местным жителям заботиться об их сохранении? Здесь все дело в стоимости слоновой кости. Цена одного бивня доходит до 5000 долларов, и это в странах, где доход надушу населения составлял примерно одну двадцатую часть этой суммы. Если слоны станут не врагами, а собственностью сельских жителей, возникнет совсем другая ситуация. Вместо того чтобы жить в осаде и огораживаться от прожорливых тварей, люди смогут поместить слонов за ограду и торговать слоновой костью. Эту стратегию приняли на вооружение на юге Африки, в том числе в Зимбабве, Южно-Африканской республике и Ботсване. Правительство передало деревням «права» на диких животных, обитающих на их землях. Люди обнаружили, что если у слонов есть владельцы (они сами), те превращаются в ценное имущество. Численность слонов в Зимбабве подскочила с 32 ООО в 1960 году до 77 в 1992-м.

Другой подход избрали в Восточной Африке. Там слоны вольно гуляют по общественной земле, и правительство попыталось бороться с браконьерством, запрещая любое коммерческое использование слонов, кроме туризма. Была запрещена торговля слоновой костью и шкурами. Президент Кении перед телекамерами сжег на костре слоновых бивней на 3 млн долларов. Но за 1979—1989 годы численность слонов в Восточной Африке сократилась с 866 ООО до 404 ООО. В ответ была предпринята неразумная интернационализация запрета. В 1989 году была принята Лозаннская конвенция о международной торговле исчезающими видами, и США вместе с большинством стран присоединились к запрету на торговлю слоновой костью.

Слоны оказались в опасности. Если действует запрет, то животное лишается почти всякой хозяйственной ценности. Использовать такие методы для сохранения диких животных почти то же самое, что запретить говяжьи бифштексы ради сохранения коров. В США миллионы голов рогатого скота, потому что разводить его прибыльно. Если держать слонов на благо туристов в охраняемых заповедниках, мы сможем сохранить сотни, а в лучшем случае тысячи этих животных, тогда как в случае приватизации мы будем иметь миллионы слонов. По сути дела, высокая стоимость слоновой кости служит для слонов страховым полисом. Если позволить африканцам зарабатывать деньги на слонах, они получат мощный стимул для их защиты от браконьеров44.

Все больше журналистов и групп защитников природы понимает этот довод, а Всемирный фонд дикой природы одобрил удаление слонов из группы «вымирающие виды». В 1997 году Конвенция о международной торговле исчезающими видами животных ослабила запрет на торговлю слоновой костью, чтобы Ботсвана, Намибия и Зимбабве могли распродать накопившиеся запасы45. Доход (примерно 30 млн долларов), будет использован на сооружение оград. Носороги носят на голове настоящее сокровище, потому что некоторые считают, что порошок из их рога является мощным афродизиаком; в 1990 году в Еонконге один рог был продан за 24

44 Richard С. Morais, "Save the Elephants!" Forbes, September 14, 1992, 338 — 345.

43 Suzanne Daley, "Ban on Sate of Ivory is Eased to Help 3 African Nations," New

York Times, June 20, 1997.

долларов40. Приватизация спасает носорогов, потому что рог помогает оплатить устройство оград (очень дорогих), необходимых, чтобы защитить животных от браконьеров. Идея прижилась. В Зимбабве земли, отведенные для защиты животных, составили более 17% территории страны, и большинство этих земель частные; в Южной Африке, где десять лет назад было только три охотничьих заказника, теперь их двадцать пять (и сотни мелких)444.

Упорядоченная охота также приносит доход. Хорошо защищенные животные размножаются, и в итоге для сохранения среды их обитания требуется выбраковка. Охотники готовы платить до 40 ООО долларов за разрешение добыть единственный охотничий трофей445. В Африке первый охотничий заповедник, продающий лицензии на охоту на белых носорогов, был создан в 1982 году. «Пять-шесть раз в год, — сообщил Билл Келлер в New York Times, — американский или немецкий охотник выкладывает за разрешение 25 ООО долларов». Когда носорога нужно обездвижить, «охотники платят тысячи долларов за право выстрелить в него шприцем и сфотографироваться рядом с наркотизированным зверем»446. Популяция тех видов, которым грозило исчезновение, начала расти.

Исчезновение дождевых лесов напрямую связано с отсутствием прав собственности. В конце 1980-х годов, когда возникла озабоченность будущим этих лесов, один репортер написал, что в Боливии лес можно купить «менее чем по 25 центов за акр»447. Он допустил неточность. В отличие от Чили, в Боливии покупатель приобретает не полное право собственности, а краткосрочное право на использование земли. Если бы действительно можно было приобрести надежное право собственности на дождевой лес по цене 25 центов за акр, его вырубка была бы немедленно остановлена. Десять ведущих экологических групп США, совокупный бюджет которых в 1990 году составлял 500 млн долларов, смогли бы за наличные скупить все дождевые леса Южной Америки и вы - вести их из эксплуатации.

Дождевые леса подверглись настоящему опустошению, а причиной была трудность получения защищенных прав собственности. Роджер Седжо из фонда «Ресурсы для будущего» привлек внимание к «практическому отсутствию защищенных прав собственности»448. С этим согласен Фрэнсис Кэрнкросс, редактор журнала Economist. Проблема в том, что у «дождевых лесов нет четких владельцев»449. Теодор Панайоту из Гарвардского института международного развития отметил, что «незащищенность земельной собственности — самая серьезная политическая проблема развивающихся стран»450. Если в тропических странах провести инвентаризацию, добавил Роджер Седжо, мы выясним, что «большинство тропических лесов принадлежат государству», а ответственность за их защиту лежит на правительстве. «Тщательное исследование показало бы, что во многих случаях эти правительства либо не хотят, либо не способны организовать адекватную защиту и управление лесными ресурсами». Рассмотрим пример Непала: «В конце 1950-хгодов правительство "национализировало" леса страны. До этого леса были в общественной собственности, и деревни имели право на то, что дает лес, а также несли ответственность за его защиту. Национализация привела к тому, что сельские жители стали лесу чужими, а в итоге возникли проблемы браконьерства и незаконной вырубки деревьев. Правительство не в состоянии справиться с задачей охраны обширных лесных угодий, которую оно взвалило на себя. [Это привело к чрезмерной эксплуатации] и типичной для стран "третьего мира" "трагедии общинных выпасов" »451.

Проблема актуальна для многих стран. В Индонезии лесозаготовительные компании, работающие в государственных лесах, получают концессии на двадцать лет, что недостаточно для надлежащего управления лесными ресурсами. В Либерии, по свидетельству Роберта Репетто из Института мировых ресурсов, «не признается право частной собственности на лес». В Гане изменение прав собственности привело к ускоренному сведению лесов. Прежде здесь существовали права собственности, возникшие из племенных обычаев, но в 1970-х годах «центральное правительство присвоило все права себе. Теперь лесам в Гане "трагедия общинных выпасов" угрожает больше, чем в то время, когда права собственности принадлежали племенным группам. ...Передача всех прав на лес национальному правительству означала, что леса стали практически беззащитны»55.

Бразилия одно время привлекала взгляды всего мира, а потому заслуживает особого внимания. Разорение ее лесов было «одной из крупнейших трагедий всей человеческой истории», заявил в 1989 году Эл Гор50. Профессиональный политик, Гор побывал в Бразилии, но не проявил ни малейшего интереса к политическим корням этой «трагедии». В своей книге «Земля в равновесии» он писал, что виной всему желание «крупных землевладельцев получить быструю прибыль», и пренебрежение «долговременной экологической трагедией»57. Но действительная причина не в алчности землевладельцев, а в неразумных законах, правящих земельной собственностью.

По конституции 1891 года собственность на все невостребованные земли и политический контроль над ними принадлежала отдельным штатам Бразилии. Но в XX веке здесь, как и во многих других странах, управление страной было консолидировано и централизовано. В 1960-х годах военное правительство усилило контроль над земельными ресурсами. В 1971 году правительство Бразилии взяло под свой контроль стокилометровый коридор с каждой стороны федеральных автотрасс в бассейне Амазонки. (В США аналогичная мера привела бы к национализации большей части материковых земель58.)

Затем последовал безумный проект по строительству дорог, который не был бы предпринят без финансовой поддержки Всемирного банка. В своей книге «Десятилетие разрушения» Адриан Кауэлл показал, что банк предоставил 400 млн долларов на проект Полонороесте, включавший строительство дороги с юга Бразилии в расположенные в бассейне Амазонки штаты Мату-Гросу и Рон- дония, несмотря на возражения собственного штатного эколога. «Инерция банковского финансового механизма, необходимость выдать кредит наращивавшей долг Бразилии пересилила предо-

>

стережения собственных специалистов», — написал Кауэлл452. Дорога открыла доступ к окрестностям Амазонки, и началось соперничество за (принадлежащие государству) земли. Сквоттеры получали права собственности на 100 гектаров, если могли доказать, что в течение года «эффективно использовали» землю.

Проблема заключалась в том, что вырубка леса считалась его эффективным использованием. Не засчитывалось только традиционное «устойчивое использование» урожая каучука и орехов. Для тех, кто успел подать заявку, наилучшим способом защиты от конкуренции новичков было как можно быстрее свести лес. Это к тому же позволяло быстро выявить и устранить сквоттеров и лишить последних возможности тем же методом продемонстрировать, что они тоже «эффективно используют» землю. В сущности, если не сам закон, то «процесс подтверждения заявок требовал уничтожения лесов», писал экономист Гэри Лайбкэп00.

Словом, дождевые леса Бразилии подверглись массовому нашествию чужаков; те, кто уже освоился в этих краях, понимали, что законных прав на землю у них нет, и если они не вырубят лес в подтверждение своих заявок, это за них сделают другие. Именно эта формула — отсутствие нормального способа получения прав собственности — породила бедствие, от которого содрогнулся мир. В конце концов Всемирный банк понял, что что-то пошло не так, и для исправления ситуации нанял ораву защитников природы. В рабочих докладах банка, таких как «Бразильская политика, приведшая к обезлесению бассейна Амазонки» Ганса Бинсвангера и «Бразилия: экономический анализ экологических проблем бассейна реки Амазонки» Роберта Шнейдера, было отмечено, что бразильцы сами установили пагубные стимулы, а когда в 1992 году Всемирный банк выпустил «Доклад о экономическом развитии мира», он весь был посвящен природоохранным вопросам01. Как отмечено выше, доклад включает несколько разумных высказываний о правах собственности, из чего видно, что мы уже близки к пониманию истинной природы проблемы.

<< | >>
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава 18 СОБСТВЕННОСТЬ И ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА:

  1. Глава 2. Основной феномен экономического развития
  2. Глава 18 СОБСТВЕННОСТЬ И ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА
  3. Глава 19 СОБЛАЗН ФЕОДАЛИЗМА
  4. Глава 7. Новый капиталистический порядок
  5. Глава 10. На пути к новому обществу
  6. ГЛАВА 1 СУЩНОСТЬ И ЦЕЛИ УПРАВЛЕНИЯ
  7. ГЛАВА 16 РУКОВОДСТВО В МЕНЕДЖМЕНТЕ
  8. ГЛАВА 18 ПРИНЯТИЕ РЕШЕНИЙ В МЕНЕДЖЕРСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ
  9. Повышение устойчивости благосостояния на основе потребления нового типа
  10. Глава 5 Расколотая нация
  11. Глава 13 Тысячелетнее возрождение
  12. Глава 3. Создание окружающей среды, всецело ориентированной на продажу
  13. Глава 18ИРАНСКИЙ ЦАРЬ ЦАРЕЙ
  14. ГЛАВА 3ВПЕРЕД ПИРАТЫ!
  15. ГЛАВА 13Шоу начинается
- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -