<<
>>

Глава Ю СОВЕТСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

К концу XIX века многим социалистам было известно о проблеме, которая губила коммуны. Поэтому они начали размышлять о жизни, организованной совсем иначе — контролируемой из центра.

Производство, а точнее говоря — повседневный труд каждого члена общества должен определяться общим планом. Иждивенчество станет невозможным, потому что будет запрещено. Моральные слабости, разрушавшие коммуны, будут излечены с помощью силы. Каждый будет обязан подчиняться плану, а государство станет всемогущим. Такая концентрация власти могла показаться опасной, но для тревоги не было оснований, потому что государством должны управлять мудрые и добродетельные. А народ, освобожденный от своих угнетателей, в конце концов переродится. Идея, что после отмены собственности природа человека станет иной, пережила решающий переход от добровольной к принудительной организации общества.

В октябре 1917 года большевистская революция, заявил Троцкий, опрокинула не Временное правительство Керенского, «а целый социальный режим, построенный на частной собственности»191. Затем были предприняты следующие шаги: 26 октября 1917 года декрет о земле отменил частную собственность на землю и конфисковал помещичьи земли и имения. Торговые операции с городской недвижимостью были запрещены в декабре, а в августе 1918 года она была конфискована в пользу государства. В январе того же года были аннулированы все государственные долги. В апреле была запрещена покупка, продажа и аренда всех торговых и промышленных предприятий. «Самым решительным шагом на пути уничтожения частной собственности был декрет от 1 мая 1918 года, отме - нявший права наследования», — отметил Ричард Пайпс в истории русской революции2. Он добавляет, что «в истории человечества не было другой столь дерзкой и целенаправленной попытки изме - нить природу человека и перестроить человеческое общество. Прежде уже предпринимались попытки такого рода, но в несравненно меньшем масштабе и намного менее продолжительные.

И они не включали применения насилия. Коммунизм часто называют утопическим экспериментом, но истинный утопизм находит выражение в добровольных общинах, куда люди сходятся по своей воле

>

и откуда они могут в любой момент уйти. Общество, созданное малой группой утопистов в результате государственного переворота, которое поддерживалось с помощью террора и наглухо перекрытых границ, не может считаться утопическим. Исторически это было чем-то совершенно новым и по замыслу, и по исполнению — попыткой с помощью принуждения направить человечество по путям, по которым до этого оно идти отнюдь не намеревалось» .

Людвиг фон Мизес одним из первых экономистов понял суть новой системы и уже в 1920 году предсказал ее крах. «Действует только », — пишет он. Этого человека можно назвать

королем или диктатором, но главное в том, что вся экономика направляется по его воле. С помощью центрального планового органа самодержец «выбирает, решает, направляет, действует, приказывает». Все остальные повинуются. Таким образом, место экономической модели заняла военная. Теория сводилась к тому, что место «анархии» частного производства и конкурирующих инициатив миллионов людей займет организованный плановый порядок4-

Точно установлено, что у большевиков, предпринявших этот шаг, не было ни малейшего представления о том, какие трудности и проблемы возникнут после отмены частной собственности. Они их не предвидели и к ним не готовились. Замечательной чертой социализма в XX веке было отвращение тех, кто столь пламенно верил в планирование, к планированию мер по введению социализма. Большевики были настолько преисполнены верой в истинность своей идеологии, в разумность и справедливость того, что они делали, что приступили к широкомасштабной национализации безо всякой подготовки*.

Политика первых лет большевизма, впоследствии названная политикой военного коммунизма, мгновенно вызвала экономическую катастрофу. Впоследствии были попытки доказать, что она была навязана большевикам условиями гражданской войны.

«Политика военного коммунизма была навязана войной и разрухой», — написал сам Ленин в апреле 1921 года5. Но это была импровизированная попытка оправдать провал. Впрочем, похоже, что у Ленина были свои оговорки. В статье «О "левом" ребячестве и о мелкобуржуазности», написанной в мае 1918 года, он выражает острое недовольство революционерами, которые думают, что, обвиняя во всем саботажников и призывая к более решительному насилию, можно решить все проблемы, «...мы больше национализировали, наконфисковали, набили и наломали, чем успели подсчитать», — восклицает Ленин. Но этого недостаточно: «Не хватает нам совсем, совсем иного: подсчета того, куда и каких саботажников поставить должно, организации своих сил для надзора»0. Нолевые коммунисты, вождем которых был Николай Бухарин, верили, что полный социализм может быть введен немедленно, а потому сопротивлялись предложению Ленина сохранить в переходный период отдельные элементы капитализма.

Не только частная собственность была объявлена вне закона, но и шли приготовления к отмене денег как средства обращения. Идея состояла в том, чтобы окончательно покончить с частной торговлей, а для этого было решено запретить всю оптовую и розничную торговлю и заменить их государственным распределением. Предполагалось ввести всеобщую трудовую повинность для всех трудоспособных мужчин и для части женщин и детей. Подобные потрясения соответствовали идеологии коммунизма. Частная собственность предполагает меновое хозяйство. Десятки тысяч или даже миллионы производителей конкурируют между собой в производстве товаров, которыми потом обмениваются при посредстве денег. Чтобы делать автомобили, производитель должен приобрести продукцию множества частных поставщиков узлов и деталей, а потом заплатить тем, кто работает на конвейере, чтобы они выпустили конечную продукцию. Обмен — это естественное дополнение частной собственности.

Государственная централизованно планируемая экономика предполагает ликвидацию всякой торговли. В результате полной национализации все оказывается под контролем единого органа, располагающего силой для принуждения.

Обмен това-

ы рами, а также деньги становятся ненужными, а точнее невозможными. Плановый орган просто приказывает предприятию произвести определенные товары — скажем, автомобили — для всей страны. В соответствии с планом различные (государственные) производители узлов и деталей должны будут передать их автосборочному заводу в количестве, достаточном для выполнения плана.

В то же время для работы на завод направляется необходимое количество рабочих. Машины съезжают с конвейера и тоже поступают в собственность государства. В соответствии с планом они принадлежат народу, включая (будем надеяться) и самих рабочих. Последние получают справки о трудовом вкладе, дающие право получать в государственных центрах снабжения товары, необходимые для удовлетворения их потребностей, но на этом сходство с системой, использующей деньги, заканчивается. Социалистическая система стоит на использовании принудительного труда, государственной собственности и планового распределения. В попытке включить все эти элементы большевики не расходились с требованиями своих теорий. Фактически, они так и не запретили использование денег, хотя говорили об этом и даже извинялись за то, что еще не сделали этого. «В социалистическом обществе не должно быть финансов, — сообщил советский комиссар финансов, — и потому я должен извиниться, что говорю на эту тему»192.

Деньги, однако, перестали быть средством сбережения. Послереволюционная инфляция делала сбережения невозможными. К 1920 году производство на крупных предприятиях составило 18% уровня 1913 года, добыча угля — 27, выплавка чугуна — 2,4%. Это озадачило Ленина. «Что это за пролетариат? Где его промышленность? Почему он бездельничает?»193

В статье, опубликованной в «Правде», проскальзывает озадаченность Ленина. Он уже произнес свой знаменитый лозунг, что «коммунизм это есть советская власть плюс электрификация всей страны», и сам поверил, что ГОЭЛРО, план электрификации Советского Союза, равнозначен единому плану развития экономики. Этот план, опубликованный в 1920 году, был составлен «лучшими учеными нашей республики». К 1921 году, однако, мало что изменилось, и Ленин пришел к выводу, что виноваты «коммунистические журналисты» и «чванство партийных бонз». Они противятся привлечению «буржуазных специалистов» к ила- нированию и не понимают, что специалисты, пусть и буржуазные, зато ученые, а потому заслуживают уважения194.

Представляют интерес замечания Ленина о провалившемся плане. План содержал «детальную программу работ» и перечислял «ответственных лиц, ученых, инженеров, агрономов и статистиков» . Их задачи были точно определены. Перечисление этих задач заняло «десять печатных страниц первого номера Бюллетеня»; в составлении участвовали более 180 «экспертов». Были изучены две сотни книг. Был разработан топливный бюджет всего СССР на следующее десятилетие; было учтено будущее развитие «сельского хозяйства», «транспорта» и «промышленности». Была детально рассчитана потребность в рабочих на следующее десятилетие. «У нас имеются точные расчеты экспертов по всем принципиальным вопросам», — заверил Ленин своих читателей. Каждому потребуется по две пары обуви, например, что при перемножении означает, что скоро нам понадобятся 300 млн пар обуви. Значит, потребуется соответствующее количество кожи. (Ленин ничего не говорит о размерах или фасонах, и можно только гадать, входил ли его план в подобные детали; почти наверняка — нет.)

Однако, похоже, никто ничего не делал. План так и остался планом. «Конечно, по самой своей природе планы — это такая вещь, о которой можно говорить и спорить бесконечно», — говорил Ленин. Пришло время воплощать их в жизнь: «...начать строить то и это, собирать и перевозить такие-то и такие-то материалы, и так далее». Для коммунистов настало время поменьше зазнаваться, «вернее, совсем не зазнаваться, а выдерживать предельно тактичное и предупредительное отношение к научным и техническим специалистам».

Одна из главных проблем планирования заключается в том, что всякий план строится на устаревшей информации. Ленинские планировщики начали осознавать это и, соответственно, обновлять план. Ленин верно сообразил, что так может продолжаться до бесконечности. Он к тому же понимал, что теперь правит вовсе не школой для революционеров-подполыциков. Старый порядок был сокрушен, а новое общество еще только предстояло «построить». Для электрификации всей страны следовало строить настоящие электростанции. «В конечном итоге, — пишут авторы книги «Утопия у власти», — план электрификации остался на бумаге»195.

Из многих трудностей планирования Ленин столкнулся только с одной — с трудностью сведения воедино всей информации, необходимой для составления плана. Чтобы руководить жизнью всего населения страны, плановикам нужно знать очень многое. Было чистой фантазией полагать, что удастся с легкостью собрать все нужные сведения и использовать их для управления столь огромной страной. Настоятель Кентерберийского собора его высокопреподобие Хьюлетт Джонсон («красный настоятель») посетил СССР в 1930-е годы и убедился, что планирование работает так, как было задумано. Чрезвычайно любопытно его описание Госплана (где он, вероятно, побывал), ненароком привлекающее внимание к главной трудности: «В Москве в нескольких зданиях размещается организация, размах и значение деятельности которой не имеют аналогов в мире. Ге разветвления проникают в каждый уголок шестой части мира. От ее наблюдения не ускользает ни один завод, ни одна ферма, театр, госпиталь, суд или воинское подразделение. По закону каждое государственное учреждение во всех областях деятельности всего Союза, охватывающего двенадцатую часть всего человечества, обязано представлять в московский центр этой организации полные данные о текущих и будущих потребностях и деятельности.

Масса информации, которая ежедневно и ежечасно поступает в ее центральное управление, обрабатывается, сортируется, просеивается и используется самым большим в мире штатом квалифицированных статистиков и специалистов, которым помогают тысячи служащих и помощников. (О компетентности этих статистиков всего несколько лет назад американский специалист г- н Фридмен сказал, что "в целом русские статистики действуют правильно; они сопоставляют и сверяют связанные между собой данные за разные годы".)

Этот орган отнюдь не мертвое, холодное, научное и бездушное учреждение, опутанное канцелярщиной и бюрократизмом, — нет, оно занимается судьбой мужчин и женщин, юношей и девушек. У каждого гражданина огромного Советского Союза есть свое место среди цифр, стекающихся сюда. Гели человек трудоспособен, его имя попадает в один разряд данных, если он болен, стар или еще слишком молод,"чтобы работать, ...его имя попадает в другой разряд. Таким образом, специалисты узнают общее число трудоспособных работников, которым страна может поручить изготовление вещей и оказание услуг. Другой набор жизненно важных данных — оценка потребностей всего этого множества людей в пище, одежде, жилье, образовании, врачебной помощи или в досуге, а народа в целом — в обороне и производстве средств производства в виде шахт, железных дорог и машин. Сюда постоянно поступают эти и многие другие данные»196.

Его высокопреподобию ив голову не пришло спросить: а «точны» ли данные, поступающие в эту организацию. Такая информация, если она вообще доступна, всегда устаревает к моменту сведения в таблицу. Для ее обработки нужен труд миллионов людей. Задача по доставке в центр таких огромных объемов информации не проще, чем известное упражнение с игольным ушком и верблюдом. Почти всем этим данным придется выстоять очередь. В стране с многомиллионным населением технически невозможно собрать в едином центре данные о положении, деятельности, намерениях и возможностях каждого члена общества.

Первым это возражение против планирования выдвинул, по-видимому, Фридрих Хайек в 1935 году в работе «Коллективистское экономическое планирование» (Collectivist economic planning) . Центральный орган не в состоянии давать разумные распоряжения руководителям производств, если он не знает, что там происходит. Источник этого ограничения не только в технической трудности сбора надежных данных в центральном ведомстве. В условиях диктатуры люди предоставляют информацию о себе только по принуждению, потому что понимают: их спасение в безымянности. Проблему усугубляет то, что тоталитарные правительства всегда монополизируют печать. Вожди обоснованно боятся, что люди станут говорить друг с другом о своем недовольстве и, возможно, поднимут восстание. Но это лишь еще больше затрудняет задачу выяснения того, что происходит на самом деле.

Чтобы оценить ситуацию, представьте, что вам нужно донести какую-то информацию в Овальный кабинет. Экспертам, обслуживающим Белый дом, сделать это не так-то просто. Свои блестящие идеи они должны вручить руководителю аппарата, который может решить, что в них нет ничего интересного. Он завален идеями и предложениями, а президент всегда занят. Большинство сообщений приходится отсеивать. Для принятия решений о том, что не терпит отлагательства, а что может и подождать, в Белом доме создан мощный бюрократический аппарат.

Но в плановой экономике от центра ждут управления мельчайшими деталями всего, что происходит бог знает где. Если комиссару в Омске нужно разрешение Москвы на то, чтобы направить партию хлебоуборочных комбайнов не в одно хозяйство, а в другое, он может дожидаться сигнала — и погубить урожай. Не забывайте, что Москва далеко. Он может нарушить закон (не дожидаться мнения Москвы) и спасти урожай. Но, решившись на нарушение закона, он сообразит, что ему выгодно действовать заодно с директором совхоза, которому нужны комбайны и который готов вознаградить комиссара за нужное решение. Если последний примет взятку, принятие экономических решений снова децентрализуется, а Москва остается в стороне. Экономика снова функционирует, а частная собственность готова возродиться. В СССР, разумеется, любое восстановление эффективности трактовалось как коррупция.

Как отмечает Томас Сауелл, обращение к методам террора не способствует «принятию общеэкономического подхода» производителями197. Напротив, когда отступление от плана стало наказываться тюрьмой, хозяйственники, «пренебрегая любыми экономическими соображениями», стали еще крепче цепляться за букву закона. В одном случае шахтное оборудование так и не попало туда, где оно было крайне необходимо, потому что по плану его следовало выкрасить красной краской, а у производителя была только зеленая. Машины так и остались ржаветь на складе, потому что директор сказал: «Не хочу получить восемь лет».

Здесь план оказался излишне детальным — у производителя не осталось ни малейшей свободы маневра. Но при меньшей детали- зированности планов возникали другие проблемы. Дэвид Шиплер из New York Times описал случай, когда в плане на производство гвоздей был указан только вес. В результате были произведены только самые большие и тяжелые гвозди, которые по большей части остались пылиться на складе, тогда как страна «мучилась без мелких гвоздей»198.

В обоих примерах хозяйственники заботятся прежде всего о соблюдении буквы закона. Думать о выгоде в любом случае противозаконно. Стремление соблюдать план во всех деталях ведет к его невыполнению. Плановые органы неспособны отдавать приказы, учитывающие местные обстоятельства (вроде отсутствия красной краски), потому что эти обстоятельства им просто неизвестны. Может быть, стоит позвонить в Москву? («Можно использовать зеленую краску?») Это так же трудно, как директору завода в Пеории позвонить с подобной проблемой министру торговли (не говоря уже о президенте США). Можно позвонить мелким чиновникам, но их телефон постоянно занят. Впрочем, у них нет полномочий вносить изменения в плановые задания. Они побоятся сделать что-либо без разрешения свыше.

Проблему можно решить, децентрализовав принятие решений во всей экономике, но это означает отказ от централизованного планирования. Это ведет нас назад, к частной собственности. А нельзя ли как-нибудь разрешить производителям комбайнов, гвоздей и шахтного оборудования думать и действовать самостоятельно, не делая их собственниками? Проблема в том, что «думать и действовать самостоятельно» — это значительная часть того, что мы понимаем под собственностью. Если у руководителей таких предприятий нет стимулов собственника, в том числе заинтересованности в прибыли, они будут принимать решения, совершенно отличные от решений настоящих собственников.

До 1930-х годов социалисты вообще не рассматривали огромные трудности, которые поставила перед плановыми органами проблема знания. Они были настолько убеждены в том, что современная рациональная система планирования лучше устаревшей системы рыночной конкуренции, что отмахивались от любой критики, принимая ее за выражение классовых интересов. «Выдающимся фактом истории социализма между 1848-м и 1920 годами было то, что важнейшая проблема, касающаяся его функционирования, даже не рассматривалась, — пишет Мизес в «Человеческой деятельности». — Марксистское табу клеймило все попытки исследовать экономические проблемы социалистического общества как "ненаучные"»199.

В коммунизме примечательно то, что люди, не верившие в Бога, поверили в возможность сконцентрировать в едином центре богоподобное знание. Они поверили, что правительство может быть всеведущим и всемогущим. А чтобы оправдать идею о том, что все должны жить по единому плану, все коммунистические режимы занимались обожествлением своих вождей — Ленина, Сталина, Мао или Ким Ир Сена.

Мизес еще ранее проделал детальный критический анализ планирования, но по сути он сводится к проблеме информации. Вместе с частной собственностью приверженцы планирования ликвидировали рынки, а с ними и рыночные цены. Но в капиталистической системе и производители, и потребители в своих решениях руководствуются ценами: что производить, как это делать, что и когда покупать. Есть тысячи разных способов сделать, например, автомобиль и знание цен на комплектующие позволяет производителю выбирать, какие материалы использовать и в каком количестве. Кузова автомобилей можно сделать, скажем, из серебра: это красиво, и они не будут ржаветь. Но при этом они будут очень дороги.

В рыночной экономике производители приблизительно знают, по какой цене можно сбыть их продукцию. Поэтому они в состоянии оценить, будет ли готовое изделие стоить больше, чем ушло на его изготовление. Если они не добьются этого результата и не смогут получить прибыль, то очень скоро вылетят из бизнеса. Е[о в советской системе из-за уничтожения рынков и рыночных цен подобные расчеты оказались невозможны, а производство — крайне проблематичным. Осуществлялось примитивное планирование, не опирающееся на настоящие рыночные цены, но зачастую выпускалась никому не нужная продукция. Самое смешное состоит в том, что остроту проблемы смягчало сохранение рынков в других странах. Советские плановые органы имели возможность сверяться с сырьевыми ценами, публикуемыми в капиталистических изданиях вроде Wall Street Journal.

Но самой проблемы это не снимало. Рыночные цены колеблются изо дня в день, от одного региона к другому в зависимости от местных условий спроса и предложения. Если бы осуществилась мечта Ленина о мировом коммунизме, исчезли бы все источники информации о рыночных ценах и революция быстро окончилась бы катастрофой. Сталин и не догадывался, насколько мудра была его политика «социализма в одной стране».

В 1930-е годы экономисты Оскар Ланге и Фред Тейлор в ответ Мизесу выдвинули идею, согласно которой государственные плановые органы могут управлять производством с помощью умо - зрительных «учетных» (bookkeeping) цен. Они смогут приходить к правильным ценам методом проб и ошибок. Если запасы на складах растут, значит, цены завышены, а если возник дефицит, значит, они занижены. Ню капитализм работает, потому что руководители предлагают цены за ресурсы с деньгами в руках, и потеря денег со - провождается весьма реальными последствиями. Руководители го - сударственных предприятий были заинтересованы только в выборе своей плановой квоты, и имея дело с умозрительными ценами, стали бы торговаться, предлагая более высокие цены безо всяких ограничений. Это напоминало бы игру в покер на деньги из игры «Монополия» . В такой ситуации игроки ничем не рискуют. Они могут по - вышать ставки как угодно, потому что к вечеру потеряют разве что фишки. В игру «экономика» нужно играть настоящими деньгами.

Тем не менее аргумент Ланге десятилетиями цитировался в экономических учебниках, как будто он победил в споре. Ню после краха Берлинской стены Роберт Хейлбронер подвел правильный итог. «Пятьдесят лет назад, — написал он в New Yorker, — многим казалось, что Ланге победил в споре о социалистическом планировании. ...Теперь ясно, что прав был, конечно, Мизес»200.

Все эти аргументы о знании и ценовых расчетах вполне истинны, так что их одних достаточно для того, чтобы развеять в дым все мечты приверженцев планирования, но была и более фундаментальная проблема. Рабочие оказались низведенными до подневольного состояния и не были заинтересованы работать напряженно. Вынужденные выполнять чужие планы, они не могли осуществлять своих собственных.

Аргументы о трудностях сбора и передачи информации в отсутствие рыночных цен создают искаженную картину советской жизни: загнанные в тупик хозяйственники сидят у телефона в ожидании звонка и разрешения изменить план, но телефон молчит . Рабочие стоят у станков и ждут сигнала браться за работу, но ничего не происходит, потому что из-за неправильных цен сырье прибыло не туда, куда нужно. Все выглядит так, будто их закрыли на кодовый замок (образ Роберта Гессена). Они пробуют всевозможные комбинации, но все бесполезно. При правильной комбинации цифр замок откроется; при правильной комбинации цен рабочие займутся делом. На более реалистичной картинке рабочий либо прогуливает свою работу, либо он пьян; то, что привозят на склад, расхищают хозяйственники и т.д.

Представление о реальной производственной жизни дает советский диссидент Владимир Буковский в книге «И возвращается ветер...». В 1950-е годы коммунистическая партия решила, что школьникам полезно перед институтом получить опыт работы на производстве. И это «действительно расширило наши горизонты» , сообщает Буковский, хотя и не так, как было задумано: «Мои одноклассники и я впервые увидели, что такое советское предприятие — со всем его жульничеством, показухой и насилием. На автобусном заводе никто не рвался работать; рабочие предпочитали отсиживаться в курилке до появления мастера, и только тогда все тащились на свои места. "Чего ради надрываться за гроши, которые нам здесь платят? — говорили работяги. — Работа не волк, в лес не убежит!" Утром на работу почти все приходили пьяные или с похмелья, и в течение дня люди регулярно отряжали кого- нибудь проскользнуть через забор за водкой. Только один мужик пахал всю смену. Остальные его ненавидели и, показывая на него, крутили пальцем у виска. Они искали любую возможность сделать ему пакость, тайком выводили из строя станок или воровали инструменты. "Решил стать передовиком и поднять нормы? " — ядовито говорили они. Оказалось, что если один рабочий перевыполнял месячную норму, на следующий месяц нормы выработки уве- >>

личивали для всех, и тогда им приходилось работать вдвое больше ровно за те же деньги»10.

В 1937 году насильственную и тираническую природу планирования — на основе надежной информации или без таковой — убедительно описал Уолтер Аиппман. Его аргументы, опубликованные в книге «Хорошее общество» (Good Society), не были никем опровергнуты, а позднее их заново сформулировал Фридрих Хайек. «Еілан производства — это план потребления, — пишет Липпман. — Если власть решает, что следует произвести, она уже решила, что будет потреблено». Отсюда следует, что всестороннее планирование производства несовместимо с принципом добровольности труда и со свободой рабочих выбирать место работы и профессию. К тому же план непременно должен предписывать, сколько и где люди должны работать, и что при этом делать. Потому что в условиях, когда потребление стандартизировано и рационировано, никто не стал бы заниматься малоприятными видами труда. Следовательно, трудовая повинность сопровождается рационированием потребления. Такая трудовая повинность обеспечивается законом, насилием или (как предлагал Троцкий) альтернативой голодной смерти. Все это означает, что государство всестороннего планирования тождественно милитаризованному государству. Принудительный труд и карточное снабжение — не случайные черты плановой экономики, а ее глубинная суть. Липпман показал, что система, в которой план является законом, предполагает ликвидацию демократии: «Кто в гражданском обществе должен решать вопрос о конкретном содержании изобильной жизни? Это не может быть народ, принимающий решения на референдуме или голосами большинства своих представителей. Потому что если суверенное право выбирать план принадлежит народу, то и право улучшать этот план должно принадлежать ему же. А план, который можно менять от месяца к месяцу или от года к году, — это не план. Если было решено произвести 10 млн автомобилей по 500 долларов и 1 млн пригородных домов по 3000 долларов, народ не имеет права через год передумать... и решить, что хочет вместо этого строить небоскребы для жилья и подземные железные дороги.

Короче говоря, цели плановой экономики никоим образом не могут зависеть от народных решений. Они должны приниматься своего рода олигархией, а чтобы план можно было осуществить до конца, эта олигархия должна быть свободна от политической ответственности. ...Народ не только не может контролировать план, но, более того, планировщики обязаны контролировать народ.

К' Vladimir Bukovsky, То Build a Castle: My Life as a Dissenter (New York: Viking Penguin, 1 978), 123.

Они обязаны быть деспотами, не терпящими никакого вызова своей власти. Таким образом, идея гражданского планирования строится на предположении, что деспоты, добравшиеся до власти, будут великодушны »201.

Хайек развил аргумент Липпмана в книге «Дорога к рабству» (1944). Он был принципиальным защитником частной собственности и видел, что без нее свобода невозможна. Но в то время выражение «частная собственность» имело уничижительный оттенок, и в «Конституции свободы» (1960) он заявил, что предпочитает более неопределенное выражение «индивидуализированная собственность» (several property), которое иногда использовалось в XIX веке202. Говоря об отказе приверженцев планирования считаться с «автономной сферой, в которой господствуют цели самих индивидов», он, конечно же, имел в виду частную собственность.

В связи с тезисом «Дороги к рабству» Джон Мейнард Кейнс написал Хайеку: «В обществе, в котором люди думают и чувствуют справедливо, можно без риска идти на опасные действия, которые привели бы прямой дорогой в ад там, где за них В03Ь"

мутся люди, в мыслях и чувствах которых нет справедливости» . Впрочем, все сказанное Липпманом и Хайеком оказалось верным. Централизованное планирование на практике ведет к тирании. И это подрывает готовность трудиться. Рабочие понимают, что стали пешками тиранов, а потому прилагают минимальные усилия. Если бы удалось проранжировать пороки этой гибельной системы, возможно, именно это оказалось бы главной причиной крушения Советов и всех других централизованно планируемых экономик.

Советам удавалось производить кое-какие товары, но они всегда были дрянного качества, да и тех всегда не хватало. Государство, например, так и не смогло обеспечить население квартирами. В квартире, предназначенной для одной семьи, жило че- тыре-пять. Почему бы не строить больше? Цена строительных материалов была невысока. Строительную документацию можно было использовать не для одного дома, а для многих. Плановым органам не мешали ни экологические требования, ни строительные нормы и правила, ни законы о зонировании. Проблема была в том, что советская экономика была похожа на автомобиль, у которого кончился бензин: сам он не движется, и его приходится толкать. Самой серьезной проблемой был дефицит человеческой энергии.

Система поставила пролетариат в положение крепостных, и пролетарии знали это. Все видели, что, вопреки пропаганде, процветает только партийная элита с ее закрытыми распределителями и особыми привилегиями. Рабочие понимали, что напряженный труд идет на пользу только особым людям, а отнюдь не «каждому». Скудные потоки снабжения в первую очередь направлялись военным, а для гражданских оставалось не так уж много. За несколько месяцев до падения Берлинской стены Горбачев практически выбросил белый флаг, заявив, что советские рабочие «разучились работать, привыкли получать зарплату часто только за появление на работе»203. Пожалуй, лучше всего эту проблему командной экономики выражает присказка, распространившаяся незадолго до распада Советского Союза: «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят».

В работах Ленина трудно найти подтверждение его веры в нового человека. Но нет уверенности и в том, что он был свободен от этой иллюзии. В работе «Государство и революция» (1917) он говорит, что коммунизм предполагает «не теперешнего обывателя»204. На английском языке не было работ, прослеживающих развитие этой идеи в СССР. Ленин, конечно, был готов использовать силу, когда это требовалось. В отличие от этого, Троцкий был истинно верующим. В книге «Литература и революция» он рассуждал о том, что в условиях коллективизма «человек станет несравненно сильнее, мудрее, тоньше. Гго тело — гармоничнее, движения — ритмичнее, голос — музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте или Маркса. И над этим кряжем будут подниматься новые вершины»205.

Годом позже, выступая с речью «Несколько слов о воспитании человека», Троцкий ставит вопрос о возможности «улучшить человека». Он отвечает: да, это можно сделать. Но сначала нам предстоит решить более приземленную задачу (действительность начала брать свое). Требуется повысить производительность труда.

Полная и несокрушимая победа социализма придет только когда «единица человеческой силы даст нам больше продуктов, чем при господстве частной собственности». Но вместо того чтобы добиваться этого, Троцкому пришлось искать убежища в Мехико.

Идея нового человека, западная по происхождению, гораздо ярче заявляет о себе в трудах тех, кто жил на безопасном расстоянии от Советского Союза и лишь при случае наносил туда тщательно подготовленные визиты, скажем, в работах Линкольна Стеффенса и Сиднея и Беатрисы Веббов. В книге «Советский коммунизм: новая цивилизация» (1944) Веббы даже посвятили целый раздел тому, «Как сделан Новый человек». Поучительно сравнить их фантастические рассуждения о Сталинградском тракторном заводе с тем, что рассказал Буковский об автобусном заводе: «Для советского государственного деятеля на заводе, в шахте, в колхозе или на нефтепромысле производится не просто богатство, нет, там создаются новые люди, там они выковываются в процессе труда. 40 ООО мужчин и женщин, работающих на Сталинградском тракторном, — это люди, которых сам завод создал из построивших его необученных крестьян, ставших такой же частью его продукции, как и стальные тракторы. Эта переделка человека заводом, на котором он работает, не находит отражения в балансовых ведомостях прибылей и убытков, на ведении которых настаивают западные экономисты»23.

В ходе визита в СССР в 1931 году Джулиан Хаксли обнаружил, что здесь люди мыслят и чувствуют иначе, чем он, отчасти в силу другого «национального темперамента», но главным образом потому, что новые условия жизни «изменяют человека» . В том же году Джордж Бернард Шоу сообщил, что советское правительство показало, что природа человека податлива, как замазка. Размышляя о России, Линкольн Стеффене писал в 1935 году, что «здесь все в развитии», все, «что вы видите, уже в следующем году изменится к лучшему». Он спрашивал (имея в виду частную собственность): «Что будет с институтами, созданными пещерными людьми». Через пару лет он заявил, что «Россия доказала, что всего за одно поколение можно значительно изменить природу человека» .

В 1936 году А. П. Шэттер с группой американских учителей посетил Институт дефектологии и обнаружил здесь, что Советы

«переделывают людей». Окружение «тщательно контролируется», и к трудновоспитуемым детям применяют методы «убеждения и принуждения». Они «принадлежат , и их

всячески ведут к тому, чтобы они стали его частью. ... уступают место и »2 . Другим учителем, захотевшим увидеть все своими глазами, был Томас Вуди. В книге «Новые взгляды, новые люди», опубликованной в 1932 году, он рассуждает о «психических чертах , для формирования ко

торого прилагаются все усилия и который уже существует в значительном числе»206. Как бы в подтверждение этого в 1935 году сообщили, что шахтер Алексей Григорьевич Стаханов установил рекорд, добыл за смену 102 тонны угля — в 14 раз больше нормы. Через три недели он установил новый рекорд и добыл 227 тонн угля за смену — в 30 раз больше нормы. Вскоре он стал членом коммунистической партии, основателем стахановского движения и Героем социалистического труда. Позднее выяснилось, что вся эта история была сфабрикована.

По-настоящему миф о новом советском человеке расцвел при Хрущеве. Принятая в 1961 году Программа коммунистической партии («Коммунизм — светлое будущее всего человечества») пророчила время, когда «труд и дисциплина больше не будут в тягость» и предсказывала, что «материально-техническая база коммунизма будет построена к концу второй десятилетки (1971 — 1980 гг.) ». Предполагалось, что «новыйчеловек» будет сформирован в ходе «активного участия в коммунистическом строительстве» и «воспитания людей в духе коллективизма»207.

Нов 1980-х зазвучали совсем другие речи. Горбачев был воз- мущался «всякого рода недостатками, их конкретными носителями — людьми, пренебрегающими своими обязанностями, равнодушными к общественным интересам: бракоделом и без-

29

дельником, рвачом и анонимщиком, чинушей и взяточником» Спустя три года, когда советские войска выходили из Афганистана, заместитель министра иностранных дел Анатолий Адами- шин сказалзп «Изменить мир трудно. Изменить людей почти невозможно» .

Иллюзии об изумительной пластичности человеческой природы долгое время поддерживались фальшивой статистикой эко - номического роста. Запуск спутника укрепил доверие ко лжи. Еще лет десять вера Запада в советские достижения была сильна. «Когда я в унынии, то думаю, что через пять лет Советы обгонят нас во всем, — заявил в 1957 году Джером Виснер из Массачусетского технологического института. — Но когда я настроен оптимистично, то чувствую, что им на это понадобится лет десять»31. В 1961 году Норман Казинз из Saturday Review обнаружил, что железный занавес превратился в «красный магнит». Он разглядел за ним «несметные богатства». Наряду со спутником восхваляли «новые жилые дома и хромированные ручки автомобилей, телевизоры и наручные часы, кинокамеры, сберегательные кассы, курорты и современные университеты, и все это служило доказательством того, что русские наконец-то стали бесспорно великой нацией»32.

На западных людей производило сильное впечатление то, что Советы могли решать проблемы с помощью силы. В пороках централизованного планирования видели его силу, что порождало рассуждения о конфликте между свободой и процветанием. Посетив в 1955 году СССР, сенатор-республиканец Уильям Бентон написал книгу «Это вызов», в которой отметил, что «диктатура может отдать приказ о строительстве сталелитейных или машино - строительных заводов. А в свободном мире импульс к росту производства дает преимущественно потребитель и его потребности». В результате мы попали в затруднительное положение: наша система, возможно, более нравственна (поскольку основана на согласии) , но их — более эффективна (как показывает статистика). Они могут о строительстве заводов. Бентон де

лает вывод, что в Советском Союзе война, революция, тирания и бедствия стали путем «через катастрофы к прогрессу»33.

Но и экономисты не медлили с ответом. «Когда люди не знают, что делать, — писал Хейлбронер в «Будущее как история», — следует сказать им, что делать. ...Крестьянам, ростовщикам, мелким бюрократам можно сказать — приказать — что следует делать». Возникающим в «третьем мире» новым нациям также придется централизовать свои экономики, и они это, несомненно, сделают, наученные «печальным опытом экономической свободы»34.

В 1961 году Хрущев пообещал, что коммунизм будет «построен» к 1980 году. К тому времени «богатство общества» «вырас- тет неизмеримо». ВНПувеличится впятеро, объем производства станет вдвое больше, чем в США. У каждой советской семьи будет бесплатная отдельная квартира и вся необходимая бытовая техника. Общественный транспорт и питание на производстве станут бесплатными. Для желающих отдохнуть за городом будут дома отдыха и гостиницы — «со скидкой или бесплатно». Что касается США, то монополизация капитала «обрекла буржуазное общество на низкие темпы роста производства и производительности»208. Его оптимизм был основан на хороших источниках. Руководитель ЦРУ Аллен Даллес заявил в 1958 году, что советская экономика растет и будет расти «вдвое быстрее, чем экономика США»209.

Все это повторяли повсюду, и во все это верили. Учебник экономики Еіола Самуэльсона разошелся в трех миллионах экземпляров и был самым популярным учебником по экономике в период после Второй мировой войны. Во всех переизданиях приводился график с кривыми роста ВЕЩ в СССР и в США, на котором советское производство начинало с более низкого уровня, но увеличивалось быстрее. Было видно, что лет через двадцать их экономика обгонит нашу. В очередных переизданиях графики оставались прежними, только отодвигалась дата их пересечения. Е1о и в 1980 году эта дата не стала ближе, а в издании 1985-го этот гра - фик наконец исчез. Однако в издании 1989 года было сказано, что «измеренный рост ВЕЩ в СССР длительное время был выше, чем в большинстве стран с рыночной экономикой»210.

Еіотом пришла пора гласности, затем — перестройки. А в сентябре 1989 года советский парламент взялся за обсуждение вопроса, который Билл Келлер, репортер New York Times, назвал «решающим»: вопрос о собственности. Он затрагивает «самые чувствительные точки коммунистического режима», писал он, и уже породил «поток новых эвфемизмов». Рыночные реформаторы в Кремле пытались зайти как можно дальше, избегая при этом слов «частная собственность». Два дня спустя репортер Washington Post сообщил, что эти дебаты обещают потревожить «самые священные глубины традиционной идеологии марксизма - ленинизма». Частная собственность была «величайшим табу

38

советской коммунистической ортодоксии» .

«Это слово все еще пугает некоторых», — объяснил Алексей Бойко, профессор экономики и член парламентского комитета по экономической реформе. Сам он был сторонником хотя бы частичного ее восстановления. Он изобретал самые тактичные способы сформулировать это. Среди его эвфемизмов такие, как «семейные средства производства», «индивидуальная собственность» и «собственность, используемая гражданами для трудовой деятельности». Спустя два года Борис Ельцин обронил замечательное высказывание об историческом невезении России, ставшей жертвой «эксперимента». К началу 1990-х годов возникло общее убеждение, что необходимо восстанавливать частную собственность. Оставалось множество препятствий как политического, так и практического характера. Но это были мелочи в сравнении с признанием того, что попытка жить без частной собственности осталась позади. Прошло двести лет с тех пор, как Уильям Годвин начал яростные нападки на «существующий институт» собственности, и сто лет с тех пор, как Альфред Маршалл заметил, что частная собственность нужна только в силу несовершенства человеческой природы.

Крах эксперимента рождает следующий вопрос: какой из аспектов человеческой природы оказался столь неподатливым, что его не согнул даже Гулаг? Роберт Оуэн говорил о создании нового «рационального мира», и некоторые говорят, что крах коммунизма показал невозможность создания «рационального общества» или «рационализации» всех сторон жизни. Но это подмена понятий. Главной чертой коммунистического проекта была его предельная иррациональность, а самым неподатливым свойством человеческой природы оказалась его способность мыслить.

В таких странах, как США, общество обычно работает хорошо, потому что люди, глядящие на мир каждый под своим углом, каждый со своими разными и неравными талантами и интересами, могут использовать свой разум — самый важный аспект того, что называют «природой человека». Они могут решить, что именно хотят сделать, а затем попытаться это исполнить. Свобода и права собственности позволяют реализовывать некоторые цели.

У людей есть мозги, и в наш компьютерный век можно было бы сказать, что у каждого на плечах свой «компьютер». Общество лучше всего функционирует, когда большинство этих «компью-

л8 Bill Keller, "Soviets Seek a Definition ofProperty," New York Times, October 1, 1989' David Remnick, "Soviets Seek Strike Ban to Prevent Anarchy: Draft ofNew Property Law Also Presented," Washington Post, October 3, 1989; Bill Keller,

"Gorbachev Says It's Not Time for Soviet Private Property," New York Times, November 17, 1989.

теров» работают в сети и взаимодействуют между собой. Частная собственность создает вокруг каждого человека некое автономное пространство, в котором он может действовать исключительно по собственной инициативе. Поскольку плоды усилий достаются людям, они могут строить долгосрочные планы. На уровне экономики механизм цен, который не может функционировать в отсутствие частной собственности, позволяет тысячам или даже миллионам людей договариваться и приходить к согласию.

Коммунистическое общество попробовало действовать иначе. Оно попыталось выключить все «компьютеры» за исключением группы центральных. Все остальные должны были следовать приказам и переключать свои компьютеры в режим «ведомого». Чтобы проделать это, людей тиранически лишили собственности. Так были разрушены свобода и автономия, а люди, нравилось им это или нет, оказались в полной зависимости от государства. Но в их головах тихо и незаметно продолжал работать разум, и они понимали, что от их труда выигрывают их хозяева, а не они сами.

Представляется, что коммунистическая пропаганда некоторое время была отчасти эффективна. Казалось, будто людей удалось убедить, что в конечном счете им выгодно быть усердными рабами. Но способность мыслить — иными словами, неспособность коммунистических деятелей радикально перекоммутировать моз - ги — довольно быстро подсказала людям, что нет никакого смысла полностью выкладываться на работе. «Рациональная система общества», придуманная Робертом Оуэном и другими, оказалась неработоспособной именно в силу рациональности самого человека.

<< | >>
Источник: Бетелл Т.. Собственность и процветание / Том Бетелл ; пер. с англ. Б. Пинскера. Москва: ИРИСЭН. 480 с.. 2008

Еще по теме Глава Ю СОВЕТСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -