<<
>>

Деньги в экономике дефицита (СССР, 1930-е годы)

B 1930-x годах в CCCP сложились командно-административная система и экономика дефицита, наследие которых до сих пор висит на нас мертвым грузом. Гигантские заводы производят дорогую и некачественную продукцию.

Колхозно-совхозная система в сельском хозяйстве потерпела полный крах. B последней трети века обнаружилось в полной мере, что советская экономика не способна усваивать достижения современного научно-технического прогресса. Очень многое из этих пороков — из тех времен.

Да, в CCCP не могло быть кризиса, подобного Великой депрессии в капиталистическом мире. У людей не было собственности, не было никаких акций, почти никаких вкладов, никакой валюты, — так что и терять было нечего. Безработица поглощалась индустриальными армиями, возводившими заводы, шахты, города, каналы и дороги, а также бесчисленными концлагерями, спецпоселениями и прочими местами принудительного труда.

Советская экономика 1930-х годов породила тип инфляции, знакомый другим странам только по годам мировых войн. Это такая инфляция, которая не бушует открыто ростом цен, а проявляется карточной системой снабжения с привилегиями для избранных, кошмаром очередей и пустых магазинных полок, разгулом спекуляции, черного рынка и блата. B сущности, в условиях такой инфляции мы прожили не только 1930-егоды, но весь советский период.

Ha этом фоне в 1930-хгодах выделяются более краткосрочные экономические потрясения — кризисы снабжения. По своим социальным и гуманитарным последствиям они были пострашнее многих западных финансовых кризисов и паник.

Статистика того времени представляет для исследователя определенные трудности: она стала орудием партийной политики и пропаганды, ее начали секретить, искажать, фальсифицировать. Уже в 1932 г. «внутрипартийный диссидент» Мартемьян Рютин писал в полуконспиративном документе, что «сталинской статистике может доверять только полный идиот» [54, с.

399]. K Рютину мы еще вернемся.

Надежные данные о денежной массе и эмиссии отсутствуют. Искажение официальной статистикой темпов роста производства и потребления является общеизвестным фактом. Специалисты, не доверяя официальным данным об индексах цен и динамике доходов, на основе разных данных и оценок составляют свои статистические ряды. Впрочем, экономические процессы 1930-х годов выражены так выпукло, что многое ясно и без особо детальной статистики.

Шаги пятилеток

Ha довоенный период пришлись три пятилетних плана, причем выполнение третьего было прервано

войной. Реальные темпы роста советской экономики в тот период являются теперь предметом дискуссий экономистов и статистиков. Исправляя и дополняя официальную статистику, американский ученый Абрам Бергсон пришел к таким цифрам. Внутренний валовой продукт (ВВП) Советского Союза вырос с 1928-го по 1940 г. несколько более, чем на 90%, что соответствует годовому темпу прироста порядка 5— 5,5% [82, p. 27]. Совсем неплохо, если учесть, что для капиталистического мира это были годы Великой депрессии и к 1940 г. производство едва превысило уровень 1928 г. Ho эта цифра не имеет ничего общего с похвальбами советской пропаганды.

Кроме того, структура советского ВВП претерпела серьезное изменение. Если в 1928r., по данным того же автора, доля личного потребления составляла 79%, то в 1937 г. она снизилась до 52%, а в 1940 г. — до 49%. Доля же валовых инвестиций (строительство, оборудование) и военных расходов увеличилась с 13% до 34% и 37%. Отсюда можно сделать вывод о крайнем напряжении экономики, ее несбалансированности.

Эти цифры подтверждают привычную истину, что советский народ всем жертвовал ради создания тяжелой промышленности и укрепления обороны страны. Ho они опровергают пресловутый тезис о «сталинском изобилии». Внедавно изданной прекрасной книге историк Елена Осокина на огромном материале, большей частью архивном и ранее недоступном исследователям, показала, какова была в действительности жизнь наших людей в 1930-е годы [77].

Если к концу десятилетия «жить стало лучше, жить стало веселее», то только, может быть, по сравнению с 1932-1933 гг., когда страну поразил массовый голод.

Решение об ускоренной индустриализации было идеологическим и волевым. Оно не опиралось на серьезные экономические расчеты и прогнозы. Значение

имело только одно: «Надо!» Егор Гайдар сравнивает форсированную индустриализацию 1930-х годов с допингом в спорте [4]. Как допинг позволяет спортсмену показать высокий результат, так индустриализация позволила нам выиграть войну; спортсмен потом расплачивается здоровьем, a CCCP — тупиками застоя no- слесталинской эпохи.

Очень скоро Сталин и его приспешники увидели, что крестьянство не обеспечит стремительно растущую индустриальную армию продовольствием и сырьем: в обмен следовало предложить мужику промтовары, а их лихорадочно сооружаемые промышленные гиганты дать не могли, да это и не было целью экономической политики. Был взят курс на коллективизацию, на превращение миллионов самостоятельных крестьянских хозяйств B тысячи колхозов и совхозов, с которых можно было драть три шкуры.

Командно-административная экономика (ООН в своих материалах начиная с 1940-х годов вежливо называла ее централъно-планируемой) имела корни в марксистско-ленинской теории; ведь и Ленин считал нэп только временным отступлением, хотя и не предвидел, что его начнут свертывать уже через 5—6 лет. Экономическая политика, которую Сталин навязал стране и партии, не могла опираться ни на какую другую систему, кроме командно-административной.

Финансы не играли в планировании почти никакой роли. Грубо говоря, утверждалась директива, согласно которой к концу пятилетки страна должна производить столько-то стали, угля, нефти, автомобилей, тракторов и т.д.; эти цифры разбрасывались по годам. Госплан определял, какие предприятия должны быть для этого построены и в какие сроки, сколько и каких стройматериалов, оборудования и рабочей силы им потребуется. Объем всех межотраслевых потоков товаров устанавливался в натуре; каждое предприятие

и каждая отрасль должны были поставлять туда-то и в такие-то сроки свою продукцию. Товары имели свои установленные Госпланом цены, и предприятия производили через Госбанк платежи своим поставщикам. Предприятия должны были покрывать выручкой свои издержки: это называлось хозрасчетом. Ho расчета тут было мало, поскольку предприятия не могли менять цены, поставщиков и покупателей.

Вообще все ценностные, денежные показатели были второстепенными по сравнению с выполнением плана в тоннах, метрах, единицах машин и т.п. Для выполнения первоочередных задач, особенно в тяжелой и оборонной промышленности, деньги всегда находились в виде бюджетных дотаций или кредитов Госбанка.

Непомерно завышенные планы хронически не выполнялись, сроки срывались. Чтобы любой ценой выполнить планы, предприятия гнали в производство сырье и промежуточные продукты, не считаясь C их ценностью, с затратами. Для всех главная проблема состояла не в том, чтобы иметь деньги и на эти деньги что-то купить или заказать, а в том, чтобы получить и «выбрать» фонды. Это была экономика дефицита на уровне предприятий.

Ha уровне населения дело обстояло не лучше. Каждый пятилетний план закладывал стабильные цены и превышение роста производительности труда над денежной заработной платой. Ничего подобного не было в действительности. Ради выполнения плана предприятия набирали больше рабочих, чем диктовалось требованиями эффективности, и завышали заработки. Фонды заработной платы хронически перерасходовались. Эти доходы обрушивались на убогие ресурсы потребительских товаров, которые могло всеми правдами и неправдами мобилизовать государство. Хронический дефицит потребительских товаров стал необходимой чертой экономики.

Планирование и нерыночное распределение ресурсов порождало бездну бюрократизма, путаницы, потерь. Инад всем этим постоянно царило насилие. Насильно забирали продукты у крестьян и сгоняли их в колхозы, насильно отбирали землю под строительство и с применением разных форм и степеней насилия мобилизовали на стройки рабочих.

B 1932 r., в итоге примерно четырех лет этой гонки, Мартемьян Рютин, верный коммунист-ленинец, но бескомпромиссный противник Сталина, характеризовал положение дел как глубокий экономический кризис. Человек из народа, он прежде всего видел крестьянскую беду: «Деревня превращена в самый худший вид колонии... Деревня в настоящее время представляет сплошное кладбище» [54, с. 367]. Горько насмехаясь над реляциями о « гигантских успехах в социалистическом строительстве », он писал, что на самом деле «подорвана основная производительная сила Советского Союза — сам рабочий класс и трудовое крестьянство: они работают полуголодными, ониразутыираздеты» [54, с. 366]. За исключением «ничтожной правящей верхушки» и немногочисленной привилегированной группы населения, все остальные «являются пауперами или полупауперами».

Рютин писал это накануне продовольственной катастрофы и голода, поразивших в конце 1932 г. и в 1933 г. крестьянские массы Украины, Северного Кавказа, Поволжья, Казахстана и некоторых других регионов. По разным оценкам, голод унес от 3 до 7 м и л л и о н о в ж и з н e й . Это был о p г а н и з о в а н - ный большевиками голод. Катастрофу подготовили коллективизация и раскулачивание, выселение масс крестьян из родных мест, вынужденное сокращение посевов и поголовья скота.

Десятки лет сведения об истинных причинах и масштабах бедствия были под строжайшим запретом. Лишь в последние годы эти ужасные секреты стали

раскрываться. B частности, упомянутая книга Осокиной содержит архивные документы, от которых кровь стынет в жилах.

Когда разразился голод, Рютин уже находился в тюрьме. Арестовывали и судили людей, которые разделяли его взгляды или просто были знакомы с написанным им документом. Рютина сначала осудили на десять лет, но в 1937 г. он вновь был осужден и впоследствии расстрелян.

Чтобы осуществлять большие капиталовложения и производить вооружения, страна должна отказаться от значительной доли потребления, должна много сберегать. B совокупности сбережения и инвестиции образуют накопление. Как это делалось в командно-административной экономике? Прежде всего, путем прямого ограничения потребления — через все тот же вечный дефицит, через карточную систему в городах и изъятие подавляющей части продукции в деревне. Никакого импорта продовольствия и потребительских товаров не было: это обеспечивала государственная монополия внешней торговли. Одно частное нарушение принципа вызвало гнев Сталина; в августе 1930 г. он писал В. M. Молотову: «Верно ли, что ввезли из Англии ботинки (на несколько миллионов рублей)? Если это верно, это ошибка» [78, с. 194]. Вместе с тем вывоз продовольствия, в первую очередь хлеба, продолжался и в 1930-1931 гг. достиг максимума.

Ho были и финансовые рычаги. Государство так устанавливало заработную плату (а также денежные доходы крестьян) и товарные цены, чтобы это соотношение едва обеспечивало прожиточный минимум. Главным финансовым инструментом изъятия всего, что выходило за пределы минимума, был налог с оборота: предприятия, производившие и продававшие товары населению, сдавали в бюджет подавляющую часть выручки. Этот налог, который в ценах товаров

уплачивало все население, заменил чуть не все прежние налоги; в 1933-1934 гг. его доля в доходах государственного бюджета достигла 60%. Такая простейшая финансовая система гарантировала, что люди будут жить впроголодь и ходить в обносках, но зато вся страна будет «на стройке».

Bo второй пятилетке (1933-1937) темпы индустриализации были чуть снижены, больше инвестиций стали получать отрасли легкой и пищевой промышленности. Пройдя через жестокую ломку, крестьянство примирилось с неизбежностью колхозной системы, неплохие урожаи позволили увеличить заготовки и улучшить снабжение городов. Третья пятилетка стала прежде всего временем подготовки к войне, которая тем не менее, по причине коренных пороков сталинской системы, оказалась в 1941 г. катастрофически внезапной. Полностью сформировался огромный ГУЛАГ, с чисто экономической точки зрения представлявший собой вопиющую растрату главного богатства общества — трудового человеческого потенциала.

Инфляция открытая и скрытая

Дефицит и инфляция — «близнецы-братья». Экономика дефицита порождает инфляцию, поскольку дефицит по определению есть превышение спроса над предложением. He одного или нескольких особо популярных товаров, а именно всеобщее превышение. Такова была экономика 1930-х годов.

Если бы советское руководство отпустило вожжи, произошло бы стремительное повышение цен, инфляция вырвалась бы наружу. Ho это было бы рыночной реакцией и противоречило бы самым основам командно-административной системы. Выпустив джинна инфляции из бутылки, загнать его обратно очень трудно.

Теоретически возможен был путь возрождения и доведения до логического предела системы военного коммунизма: полная ликвидация рынка, финансов и денег, прямое и чисто приказное распределение продуктов как для потребления, так и для капиталовложений, принудительный труд с натуральной оплатой и всеобщей уравниловкой. Никакая инфляция стала бы невозможна, но вместе с водой выплеснули бы и ребенка — хоть какую-то эффективность экономики. K этому большевики не были готовы и называли подобные идеи левым уклоном, левачеством.

B результате CCCP получил инфляцию того типа, который в странах капитализма характерен для военной экономики. Единственный масштабный опыт такой инфляции представляла тогда Первая мировая война. Ho во многих отношениях советская экономика тех лет и была военно-мобилизационной.

До сравнительно недавнего времени у нас считалось, что в плановой социалистической экономике вовсе не может быть инфляции. Когда от этой догмы избавились, то в экономический лексикон вошел термин подавленная инфляция. Это буквальный перевод английского выражения repressed inflation (или практически равнозначного suppressed inflation). Однако слово «подавленная» имеет в русском языке скорее оттенок «ликвидированная», «уничтоженная», а это совсем не соответствует содержанию данного феномена. Если уж держаться корня «давить», то лучше было бы называть эту инфляцию «придавленной»: она придавлена мерами государственной политики, но вместе с тем существует как экономическая реальность. Поскольку этот термин — моя полусерьезная выдумка, которая может оказаться неприемлема для многих, я буду также называть такую инфляцию скрытой. Действительно, ее главное свойство не столько в открытом росте цен, сколько в ряде других явлений.

Реально мы имели как в 1930-х годах, так и до конца советской эпохи скорее сочетание скрытой и открытой инфляции. Вы можете спросить: какая инфляция хуже? Хочется ответить классической шуткой: обе хуже. Ho на деле это большая экономическая и политическая проблема.

Посмотрим на нынешнюю ситуацию в России. Мы имеем открытую инфляцию: цены товаров и услуг постоянно растут. Она лишь самую малость «придавлена»: государство удерживает на искусственно заниженном уровне квартирную плату и некоторые другие социально чувствительные цены и тарифы вроде платы за газ, воду, телефон. Ho многие люди из категории низкооплачиваемых и пенсионеров говорят: пусть будут карточки и очереди, но пусть будут низкие цены; нам будет легче жить. A это и есть обязательные элементы скрытой инфляции.

Каждый из бытового опыта знает, что всерьез загнать инфляцию в скрытое состояние невозможно. Как говорится, гони природу в дверь, она войдет в окно: в виде высоких цен свободного и черного рынка, перепродажи нормируемых товаров, торговли из-под прилавка, через черный ход и так далее.

Что позволяло советскому руководству в 1930-х годах все же удерживать инфляцию в более или менее скрытом, «придавленном» состоянии? Главным и решающим фактором была конфискационная система изъятия сельскохозяйственной продукции у крестьян, будь то через колхозы или другими путями. До 19321933 гг. этоназывалось «контрактация», потом — «обязательные поставки». Продукция изымалась не бесплатно, но поистине по смешным ценам. C 1927-го по 1933 г. эти цены в среднем повысились на 10-15%, тогда как свободные цены выросли в несколько раз. B разгар голода украинские хлеборобы получали за сдаваемое зерно 8 (восемь!) копеек за килограмм.

B этот период дена муки на свободном рынке доходила до 3-4рублей за килограмм. K 1937r. цены по обязательным поставкам зерна были повышены до 10-13 копеек за килограмм, а свободная цена зерновых продуктов несколько снизилась, но все равно крестьяне отдавали свою продукцию не более чем за одну десятую рыночной цены [76].

Эта практика сдерживала инфляцию сразу по двум линиям: позволяла государству продавать в городах хлеб и другие продукты по умеренным ценам и в то же время жестко ограничивать покупательную способность миллионов крестьян.

Выкачивать деньги у населения помогала водка. Идеал «трезвого социализма» был решительно отброшен. B сентябре 1930 г. Сталин, напирая на действительную или мнимую военную угрозу со стороны поляков, румын и прибалтов, пишет Молотову: «Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки на предмет обеспечения действительной и серьезной обороны страны» [78, с. 210].

Прямые налоги с населения не играли большой роли в доходах бюджета и в ограничении инфляции, но тем больше была роль полупринудительных государственных займов, о которых мы особо поговорим ниже.

Публикуемый государственный бюджет всегда находился в равновесии, но это, вне всякого сомнения, было статистической фикцией. Госплан составлял плановый баланс денежных доходов и расходов населения, который, как утверждали официальные экономисты тех времен, был гарантией против необоснованной эмиссии денег и инфляции. Однако жизнь опрокидывала эти хитроумные расчеты, и деньги постоянно накачивались в экономику.

Для оценки эмиссии мы имеем малонадежные официальные цифры и грубые оценки западных экспертов. За период до 1933 г. эти ряды отличаются мало. По официальным данным, наличная денежная масса возросла с начала 1928 г. по начало 1933 г. в 5 раз [76, с. 115]; по экспертным данным, прирост всех форм денег (включая остатки на текущих банковских счетах предприятий и организаций) примерно за тот же период составил 4,7 раза. Ho дальше цифры резко расходятся: с 1933-го по 1937 г. официальные данные дают прирост всего лишь на треть, а оценки зарубежных экспертов— в 2,5раза [82, p. 170-171]. Думается, около 1933-1934 гг. в степени добросовестности советской финансовой статистики произошел перелом.

Bo всяком случае несомненно одно: в условиях жесткого ограничения фонда личного потребления рост денежной массы создавал постоянное инфляционное давление. Врезультате за время с конца 1920-хгодов до предвоенного времени произошла своего рода революция цен. Уровень цен 1940 г. не имеет ничего общего с ценами 1928 r., который можно считать последним годом нэпа. Статистика цен опять-таки вызывает много вопросов и сомнений. Наиболее надежны данные о ценах конкретных товаров сравнимого качества, гораздо сомнительнее любые индексы.

Американка Джанет Чепмен произвела, видимо, наиболее серьезное исследование движения цен и заработной платы в CCCP за этот период [80]. По ее данным, розничные цены государственной (свободной, бескарточной) торговли в Москве выросли с 1928-го по 1940 г. следующим образом: хлеб пшеничный—в 7 раз, говядина — в 16, сахар — в 8, масло сливочное и молоко — в 10, яйца — в 15, водка — в 10 раз. Схожими были размеры роста цен на промтовары: ситец — в 14 раз, мыло хозяйственное — в 8, мужская кожаная обувь— в ІІраз. Гораздо меньше повысилась квартирная плата — в 4 раза, а тариф на бытовое потребление электроэнергии вообще мало изменился.

При исчислении индексов цен возникают два главных вопроса: как выбрать товары-представители и какие веса (доли) в сводном показателе им придать. Применяя разные варианты весов, Чепмен получает для государственной торговли в Москве за 1928— 1940 гг. рост цен в 8-10 раз. Если включить в индекс услуги (особенно квартплату), то рост получается несколько меньше— от 7 до 9раз [80, p.81, 87]. Эти расчеты в принципе не противоречат разрозненным данным официальной статистики. Так, в работе A. H. Малафеева [76] приводятся архивные данные об изменении государственных цен на основные товары с 1928-го до 1939r., и они по порядку величин мало отличаются от указанных выше. Поэтому индексы, выведенные Чепмен, могут быть приняты как достаточно надежная мера инфляционного роста цен, то есть обесценения советского рубля.

Еще сложнее вопрос о реальной заработной плате. Характерно, что даже официальная советская статистика фиксирует тот факт, что реальная заработная плата рабочих и служащих (т.е. соотношение роста цен и номинальной зарплаты) была в 1937 г. примерно на 10% ниже, чем в 1928 r., и лишь к 1940 г. сблизилась с уровнем 1928 г. [76, с. 407].

Чепмен подходит к цифрам строже и дает оценку, согласно которой, при разных методиках расчета, реальная зарплата в 1937 г. была на 15-40% ниже уровня 1928 г. и до 1940 г. это положение практически не изменилось [80, p. 166].

Нет возможности углубляться в подробности, тем более что методика официальных расчетов никогда не раскрывалась и сравнить ее с методикой, используемой Чепмен, невозможно. Впрочем, как видим, расхождения не слишком велики. Ясно, что в итоге 12— ІЗлетинфляцииуровень жизни советских горожан понизился. Никто не пытался даже приблизительно оценить изменение уровня жизни сельского населения. Однако массивы самой разной информации дают основания полагать, что он упал еще больше.

Качество жизни

Заметим прежде всего, что финансовые кризисы везде ухудшают качество жизни, отнимают ее радости, усугубляют горести. Американская статистика даже показала всплеск самоубийств после краха октября 1929 г.

Качество жизни — не совсем то же самое, что уровень. Возьмем пример, навеянный советским опытом 1930-х годов. Предположим, человек имел хорошую зарплату, которой хватало на поддержание жизни и здоровья. Ho для приобретения необходимых для этого товаров он должен был в среднем ежедневно два часа отстаивать в очередях, где его толкали, дышали в лицо винным перегаром, могли обругать и даже ударить. Было ли высоким качество его жизни?

Или другой пример. Ваш коллега по науке — член партии и ловкий человек, а потому «прошел» в академики, хотя научное сообщество считает его ничтожеством, тогда как вы — только старший научный сотрудник, и не более. Однако государство считает, что его семья имеет право потреблять (путем распределения по карточкам) ровно вдвое больше мяса, рыбы, сахара и других продуктов, чем вы и ваша семья. Такова была реальность в 1932 г.

Ha протяжении всего периода 1928-1940 гг. ситуация была неодинаковой. B первые три года умирал нэп, торговля в городах постепенно уступала место снабжению, происходило вползание в карточную систему. B 1931-1935 гг. действовала всеобъемлющая

система карточного снабжения, с разными нормами по продовольствию и промтоварам для групп населения. B течение 1935 г. эта система отменялась, и до начала войны в июне 1941 г. существовала «свободная» государственная торговля по твердым ценам, которые повышались скачками по решениям властей. Это была торговля, в которой правил бал дефицит.

Ликвидация нэпа, начало коллективизации, репрессии против зажиточных крестьян и против торговцев подорвали в конце 1920-х годов тот хилый рынок, который кое-как функционировал в стране. Государственная и кооперативная торговля не имела ни ресурсов, ни опыта, чтобы заполнить вакуум. K тому же она почти не могла маневрировать ценами. Города и стройки задыхались от недостатка товаров. Рабочие сами требовали введения карточек, гарантирующих им хотя бы необходимый для жизни минимум продуктов. По всей стране местные органы власти и администрация крупных предприятий вводили разные формы прямого распределения по твердым низким ценам. B первую очередь нормировалась «продажа» хлеба и мяса. B 1930 г. в большинстве регионов уже ввели карточки также на сахар, крупу, растительное масло. Другие продукты часто вовсе отсутствовали в торговле или были доступны только на частном рынке по высоким ценам.

B январе 1931 г. по решению Политбюро ЦК ВКП(б) была введена всесоюзная карточная система на основные продукты питания и непродовольственные товары. B последующие годы эта система развивалась и усложнялась. Возникла, как говорит Осокина, «иерархия нищеты». Даже рабочие предприятий тяжелой промышленности, имевшие карточки высшей категории, получали на себя и на иждивенцев не больше продуктов, чем требовалось для поддержания жизни и трудоспособности. B 1931 г. такой рабочий полу-

чал 800 граммов хлеба в день, 3 килограмма крупы, 4 килограмма мяса, 1,5 килограмма сахара в месяц [77, с. 251]. Нормы на иждивенцев были вдвое меньше. За питание в рабочих столовых изымалась часть этих норм. Карточные нормы для рабочих легкой промышленности и для служащих были в 1,5-2 раза меньше, а так называемые «лишенцы» (люди из дореволюционной буржуазии, нэпманы, незаконно пришедшие в города крестьяне) вовсе не получали карточек.

Быстро складывалась система привилегий для партийной, советской, хозяйственной верхушки. При всеобщей скудости что-то перепадало научной элите, высшей группе мастеров культуры и искусства.

B Москве и Ленинграде все нормы и их «отоваривание» были выше и лучше, чем в провинции. Социальный статус и благосостояние советской семьи все больше определялись размерами пайка и прикреплением к привилегированным «распределителям»: это слово на время почти вытеснило слово «магазин».

Bce это отнюдь не означало, что деньги вовсе утрачивали свою роль. Размеры заработной платы оставались важным фактором уровня жизни, поскольку, во-первых, для отоваривания карточек все же требовались деньги, во-вторых, кроме распределителей, была государственная коммерческая торговля без карточек, был частный (так называемый «колхозный») рынок и, наконец, черный рынок, где перепродавались товары, купленные в порядке распределения. Чем выше был класс распределителя, тем ниже там были цены. B 1932 r., согласно приводимым Осокиной архивным данным, в закрытом распределителе Дома правительства в Москве мясо стоило 1,45 рубля за килограмм, в среднем по распределителям для индустриальных рабочих около 1,80рубля, а на рынках по стране от 4,70 до 6,80рубля. Соответствующие цены на сливочное масло составляли 5 рублей, 8,50 рубля и 19-20 рублей; на яйца 1 рубль за десяток, 8 рублей и 13-14 рублей [77, с. 255].

Издержки и пороки этой системы были велики. Она плохо стимулировала производительность и качество труда, усиливала социальное расслоение, была связана с обширной бюрократией. Некоторое улучшение экономического положения после 1933 г. позволило отказаться от карточек. Однако речь вовсе не шла о возрождении рынка в сколько-нибудь реальном смысле слова. Практически вся торговля оставалась в руках государства, цены «планировались» и почти не могли реагировать на соотношение спроса и предложения. Если применить термины современной экономической теории, скрытая инфляция и господство дефицита порождали колоссально высокий уровень трансакционных издержек. Говоря проще, предприятия, даже имея на счетах деньги, не могли покупать нужное им сырье, материалы, оборудование; на все это сверху спускались «фонды», выйти за пределы которых было практически невозможно. Результатами были рывки производства, штурмовщина, завышение заявок на поставки, низкое качество продукции.

Потребительский рынок предвоенных лет — кризисы снабжения, практически пустые полки магазинов, бесконечныеочереди, «набеги» крестьяннагорода, убожество торгового ассортимента.

Эти очереди остались в моей памяти с детских лет. Правда, очередей за хлебом я не помню, но хорошо помню стояние в очередях за сливочным маслом, сахаром, гречневой крупой, мукой. Составлялись списки, чернильным карандашом писались на ладонях номера, выбирались бригадиры по десяткам, следившие за тем, чтобы в очередь не втирались посторонние. Летом 1940 г. я, 13-летний подросток, простоял ночь в очереди, ожидая утром открытия магазина, куда, как стало известно, завезли велосипеды харьковского завода. Так я «достал» свой первый велосипед и был безмерно счаст-

лив. Это происходило в Новосибирске. По качеству снабжения Новосибирск, как и другие промышленные города, уступал Москве и Ленинграду, но превосходил малые города, не говоря уже о сельской местности.

Из архивных данных известно, что в 1939-1940 гг. Москва, в которой проживало примерно 2% населения страны, получала до 40% государственных фондов мяса и яиц, более четверти — жиров, сыра, шерстяных тканей, 15% —сахара, круп, рыбы, макарон, швейных изделий, резиновой обуви, трикотажа. По другим товарам доля столицы составляла 7-10% [77, с. 192]. B 1930-е годы сложилась нелепая и расточительная система, при которой люди со всей страны ехали в Москву «за колбасой», а фактически за любыми дефицитными товарами. B результате Москва превратилась в столицу очередей. Толпы приезжих перемещались по городу, следуя сведениям и слухам, что в таком-то магазине «выбросили», т.е. пустили в продажу, тот или иной товар. Эти люди заполняли вокзалы, ночевали у больших магазинов. Их гоняла милиция, их с трудом терпели москвичи, наивно полагая, что именно приезжие осложняют им жизнь.

Вся страна стояла в очередях. Осокина приводит попавшее в НКВД через дирекцию школы сочинение шестиклассника из Ярославской области на дежурную тему о том, как он провел зимние каникулы (январь 1937 r.). Мальчик, еще не научившийся скрытности и лицемерию (да родители недоглядели!), писал: «Я лучше бы согласился ходить в школу в это время... Мне некогда было повторять уроки и прогуляться на свежем воздухе. Мне приходилось с 3-х часов утра вставать и ходить за хлебом, а приходил человеком 20-м или 30-м, а хлеб привозили в 9-10 утра. Приходилось мне мерзнуть на улице по 5-6 часов. Хлеба привозили мало. Стоишь, мерзнешь-мерзнешь, да и уйдешь вечером домой с пустом, ни килограмма не достанешь. Я думаю, что и

другие ученики тоже провели так же, как и я, каникулы. Если не так, то хуже моего...» [77, с. 196].

Этот неведомый мальчик был мой ровесник, может быть на год или два постарше. Как я его понимаю!

Местные власти в разных регионах, не зная, как решить проблему снабжения населения, явочным порядком пытались вводить разные ограничения и нормы; в одних городах при покупке продуктов требовали предъявления паспорта с пропиской; в других выдавали работникам предприятий особые талоны на право покупки; в третьих людей «прикрепляли» к определенным магазинам, а чужаков изгоняли. Карточная система всюду призраком стояла за «свободной» торговлей, неудержимо пробивая себе путь. Это происходило, несмотря на категорические запреты Кремля, на репрессии в отношении партийно-советских чиновников, допускавших ее возрождение. «Свободная советская торговля» должна была существовать, даже если от нее оставалась одна фикция.

Многие безобразные черты позднейшей системы снабжения и обслуживания сложились в 1930-е годы. Это скрытая или слегка прикрытая система привилегий для высших ярусов общества: закрытые магазины, буфеты, ателье; образование касты работников торговли, в руках которых был дефицит; продажа дефицитных товаров по блату, через заднюю дверь, через подсобку и T.n.; использование заграничных командировок для усиленного «отоваривания» и продажи лишнего по высоким внутренним ценам; и многое другое.

Денежный навес

Этого термина тоже, кажется, не было в нашем научном языке и в обиходе до того, как экономисты, по следам западных исследователей, стали изучать эту спе- цифическуюинфляцию. «Денежный навес» —буквальный перевод английского выражения monetary overhang.

Само явление впервые, видимо, было диагностировано в CCCP в 1929-1930 гг., когда Госбанк, председателем которого был будущий «враг народа» Ю. Л. Пятаков, сообщил наверх, что за полтора года эмиссия превысила план на всю пятилетку и значительная часть этих денег «застряла» у населения, особенно у среднего и состоятельного крестьянства. Эти деньги «нависли» над скудным рынком, который был не в состоянии дать крестьянам нужные им товары. По подсчетам Госбанка, у городских рабочих и служащих было на руках в 6-7 раз меньше наличных денег, чем у крестьян. Возможно, эта информация сыграла свою роль в принятых тогда решениях о коллективизации и раскулачивании.

C тех пор денежный навес становится постоянной чертой советской экономики, представляя собой постоянную угрозу для системы снабжения, поскольку чреват приступами давления на рынок и цены, вспышкой инфляции. Этот фактор, который государство почти не может контролировать, нарушает все плановые расчеты, ухудшает социальную обстановку.

Деньги накапливаются у населения не только в загашниках, но и на счетах в сберегательных кассах. B условиях постоянного товарного дефицита люди придерживают деньги потому, что не могут купить нужные товары в желанном ассортименте и желанного качества. Такие деньги можно также назвать вынужденными сбережениями, о чем мы поговорим чуть ниже. Кроме того, это явление характерно не только для физических лиц. Предприятия, имеющие деньги на счетах (а иной раз, несмотря на все запреты, в наличной форме), придерживают их, не получая нужные товарные фонды. Хотя легального рынка средств производства фактически не существует, кое-что можно достать, если иметь связи и проявить известную ловкость. Ha этот случай и приберегают деньги. Очевидно, что скрытая («придавленная») инфляция, постоянный дефицит и денежный навес — явления одного ряда, они характеризуют определенный тип экономики.

Bo второй половине 1930-х годов денежный навес становится преимущественно городским явлением: деньги «застаиваются» у более или менее обеспеченных горожан; у крестьянства, которое подвергается жестокой эксплуатации, мало денег. Впрочем, и того, что крестьяне имеют, достаточно, чтобы увеличивать «навес» над скудной советской торговлей.

Наличие денежного навеса сильно обостряет кризисы снабжения, с разной интенсивностью поражающие советскую экономику в целом, а также отдельные регионы и сферы. Наиболее всеобщие и тяжелые кризисы имели место в 1936—1937 гг. и в последний период перед Отечественной войной, примерно с началом войны с Финляндией осенью 1939 г.

При действительном или мнимом ухудшении экономической и политической обстановки (сведения O плохом урожае, слухи о скорой войне) деньги из навеса волной обрушиваются на рынок, возникают товарные паники, очереди становятся длиннее и агрессивнее. Поскольку механизм цен практически выключен из регулирования экономических процессов, эти явления не рассасываются сами собой. Напротив, слухи об очередном «плановом» повышении государственных цен вызывают новые приступы паники, лихорадочной скупки товаров, создания семейных запасов уже не в денежной, а в товарной форме.

B конце 1930-х годов на стабильном уровне удерживаются только цены на хлеб и хлебопродукты: удорожание хлеба считается своего рода табу. Остальные цены растут рывками и скачками. Ho эти скачки вечно запаздывают, делаются неумело и грубо. Bce портит чрезмерная централизация, уменьшающая роль обратных связей: пока Госплан и высшие партийные инстанции решаются на данную экономическую меру, обстановка, как выясняется, уже изменилась и требуются другие меры. Бюрократическое окостенение, обстановка всеобщего страха, стремление избежать ответственности исключают сколько-нибудь нормальные процессы саморегулирования и приспособления в экономике.

Сбережения населения и их судьба

Аскетическая экономика 1930-х годов, нацеленная на создание тяжелой промышленности и военного потенциала, дававшая массе людей лишь физический минимум потребления, была менее всего приспособлена для личных сбережений. Английский ученый Л. Хаббард, который одним из первых пытался разобраться в невиданной финансовой системе, возникавшей в СССР, писал в 1936 r.: «Добровольные сбережения такая редкость, что их можно считать несуществующими» [81, p. 181].

He только экономика, но и сама идеология не отводила серьезного места в жизни советских людей личным сбережениям (что, естественно, не отменяло их наличия).

Для образования сбережений имеются два главных мотива: накопление средств для предпринимательской деятельности и резервный фонд на старость или для воспитания детей. Первый мотив был ликвидирован социализмом, по крайней мере тем, который строился в СССР. Второй мотив в известной мере отпадал, поскольку государство брало на себя заботы об обеспечении людей в старости и о стандартном бесплатном обучении детей. Другое дело, что социальный уровень того и другого был явно недостаточен.

Важнейшим условием нормального формирования сбережений является общественная стабильность, в частности устойчивость денег. Это условие почти полностью отсутствовало в CCCP в 1930-х годах. Наоборот, нестабильность была образом жизни.

K тому времени, когда писал Хаббард, отошли в прошлое сравнительно добровольные госзаймы середины 1920-х годов. Описанный Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях» агитационный пароход, куда в качестве «художников» попали герои романа, был уже анахронизмом, как и весь фигурирующий там нэп.

Вклады населения в сберкассах составляли в 1935 г. не более полутора миллиардов рублей, что не превышало 10-15% наличной денежной массы, — очень мало по всем стандартам нормальной экономики [74, с. 21—22]. Притом в этих вкладах был значительный элемент вынужденности. Никто прямо не заставляет человека или семью держать деньги в сберкассе, но они вынуждены это делать, поскольку не могут с достаточной пользой истратить их. Это явление знакомо и в других странах. Bo время Второй мировой войны население США сберегало в разных формах до 25% личных доходов; это были также в значительной части вынужденные сбережения, поскольку действовали ограничения жилищного строительства, производства автомобилей и других предметов длительного пользования, на приобретение которых в других условиях пошли бы деньги. B убогой мирной советской экономике 1930-х годов речь шла не о покупке домов и автомобилей, а о дефиците простейших предметов быта и еще очень редких ценных вещей вроде велосипедов или швейных машин.

B остальном все сбережения населения были принудительными — если не по форме, то по существу. Государственные займы, которые размещались среди населения, подлежали погашению и приносили известный доход в виде процентов или выигрышей. Однако в

общественно-политической системе, сложившейся к концу 1920-х годов, займы стали, согласно шутке тех времен, добровольно-принудительными: они размещались путем подписки с рассроченной оплатой облигаций из заработной платы. Подписные кампании превратились в ежегодный ритуал, в ходе которого использовались уже хорошо отработанные приемы «убеждения путем принуждения». Кконцу 1930-хгодов эта технология была доведена до совершенства.

Создавались псевдообщественные организации, которые назывались комсоды — комитеты содействия госкредиту и сберегательному делу, через них оказывалось давление на недостаточно сознательных работников, пытавшихся занизить свою подписку. Ha комсоды была возложена даже функция контроля над «ликвидностью» облигаций госзаймов. B принципе облигации нельзя было продать или заложить, и они не имели никакого «вторичного рынка». Право в особых случаях, вроде смерти или тяжелой болезни членов семьи, разрешать сберкассам покупку облигаций или предоставление кредита под их залог было предоставлено тем же комсодам. B дальнейшем нужда в комсодах миновала, а сберкассам было дано разрешение выдавать ссуды под облигации, но на крайне невыгодных условиях [74, с. 125]. Можно предположить, что размеры этих операций были ничтожны.

Характерным образом поступления от госзаймов включались в доходы бюджета наряду с налогами. Они вовсе не рассматривались как специфическая форма привлечения сбережений, отличная от налогов. Таким же образом попадал в бюджет и прирост вкладов населения в сберкассах. Вообще все сложности финансового дела были в этой системе «спрямлены» и подчинены одной цели — уменьшить спрос населения на потребительские товары и тем самым обеспечить ресурсы для капиталовложений и для военных нужд.

B первой половине 1930-х годов госзаймы давали в среднем около 10% всех доходов бюджета. Bo второй половине десятилетия номинально эти поступления значительно повысились, HO их доля уменьшилась в среднем до 6% [5; 74]. Однако реально бремя госзаймов не уменьшилось, поскольку сам бюджет сильно вырос за эти годы.

Первоначально займы в финансовом отношении были довольно обременительны для государства: процентный доход составлял 8—10% годовых, обычный срок займа — 10 лет. Когда советское руководство убедилось, что может делать со своим народом все, что угодно, оно в 1936 г. провело принудительную конверсию всех выпущенных ранее займов. Облигации подлежали обмену на новый заем, процент по которому составлял 4% годовых, а срок погашения — 20 лет. Ha этих условиях выпускались все займы до начала войны. Процент и ранее не покрывал потерь держателей облигаций от обесценения денег, а новая ставка безусловно означала отрицательную доходность. Средний темп прироста розничных цен на товары и услуги за 1937-1940 гг. может быть оценен в 12-13% в год, что в три раза превышает доходность облигаций [80, p. 87]. До погашения облигаций в довоенные годы дело вовсе не доходило.

Юридическая и фактическая конфискация сбережений, начатая отменой в 1918 г. досоветских государственных займов, стала традицией советского времени и постоянно происходит в новой России. B той части, в какой довоенные сбережения не были обесценены инфляцией, они были в значительной мере ликвидированы денежной реформой 1947 г. Облигации всех займов, довоенных и военных, обменивались на новый конверсионный заем по соотношению 3 : 1 (три старых рубля за один новый). Процентная ставка по этому займу устанавливалась в 2% годовых, вдвое ниже

довоенной. Выпущенный в 1938 г. особый непринудительный (свободно обращающийся) заем обменивался по еще более невыгодному соотношению 5 : 1.

Условия пересчета вкладов были более благоприятными, они зависели от суммы вклада, но в среднем составляли приблизительно 1,5 : 1 (полтора старых за один новый). Наличные же деньги были почти что конфискованы: они обменивались по соотношению 10 : 1 (10 старых за один новый рубль).

B 1957 г. Хрущев волевым актом провел финансовую операцию, подобную которой трудно найти в анналах истории. Он навязал народу «сделку»: государство откажется от выпуска новых госзаймов, а население согласится на 20-летнюю отсрочку погашения всех выпущенных займов и вовсе откажется от процентов по ним. Ha деле никто, разумеется, не собирался спрашивать согласия народа на эту удивительную сделку. Еще раз подчеркивался по существу налоговый характер госзаймов: государство соглашалось отказаться от новых займов как от своего политического права забирать часть доходов населения.

<< | >>
Источник: Аникин А.В.. История финансовых потрясений. Российский кризис в свете мирового опыта. — 3-е изд. — M.,2009. — 448c.. 2009

Еще по теме Деньги в экономике дефицита (СССР, 1930-е годы):

  1. ТЕМА 7. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ СССР
  2. Глава 2 ОСОБЕННОСТИ ПОВЕДЕНИЯ ПРЕДПРИЯТИЙ НА РАЗНЫХ ЭТАПАХ ЭВОЛЮЦИИ ПЛАНОВОЙ ЭКОНОМИКИ
  3. СОЦИАЛИЗМ В СССР
  4. БИБЛИОГРАФИЯ
  5. Глава 18 СОБСТВЕННОСТЬ И ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА
  6. §8 Выбор стратегии развития и формирование модели административного управления экономикой
  7. §11 Крах социалистической экономики
  8. 2.4. Деньги в России. Краткий обзор
  9. История Великой депрессии
  10. Общество накануне перестройки
  11. Гласность как тотальное насилие сознания
  12. Сущность и содержание финансовой политики
  13. Блок 1. Финансы и финансовая система
  14. Великая депрессия (США, 1929-1933)
  15. Кризис — путь Гитлера к власти (Германия, 1929-1933)
  16. Деньги в экономике дефицита (СССР, 1930-е годы)
  17. Послевоенная ситуация и Международный валютный фонд
  18. Кризис в России (1998-1999)
- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -