<<
>>

Ошибочный выбор теории и методологии анализа - рост издержек системных реформ

Экономическое и социальное банкротство системы централизованного планирования застало ведущие политические и экономические научные исследовательские центры и университеты врасплох.

В конце 80-х гг. никто и не думал о том, чтобы теоретически обосновать и описать основанную на объективной экономической теории, адекватную имевшимся ресурсам, в том числе человеческим, качеству имевшихся в социалистических странах институтов парадигму системных трансформаций. Никто толком не знал, как переходить от стопроцентного социалистического плана к свободному рынку. Неясным был не только механизм перехода, но и сама целевая модель.

Поспешной и поверхностной была попытка описать программу перехода от плана к рынку в рамках так называемого Вашингтонского консенсуса, который на самом деле был лишь консенсусом политиков и представителей господствующего течения экономической мысли (mainstream). Неокейнсианский, неомарксистский синтез, основанный на агрегатных подходах к экономическому анализу, делает акцент на состоянии равновесия, на экономической политике широкого государственного интервенционизма. Он не мог стать адекватной теоретической базой для выработки парадигмы построения экономики свободного рынка в постсоциалистичес- кой среде. Если предположить, что политики и экономисты постсоциалис- тических стран хотели построить у себя либеральную экономику, то Запад не смог предоставить им схемы и механизмы перехода, которые бы действительно были таковыми.

Переход от централизованной плановой экономики к демократии и свободному рынку имеет целый ряд правовых, экономических и институцио - нальных особенностей. Большинство из них было либо проигнорировано, либо искажено при законодательном оформлении реформ, определении параметров монетарной, фискальной, торговой, социальной политики, при проведении приватизации, создании рынка земли и развитии конкуренции в инфраструктурных и сетевых секторах.

Специфика переходного периода заключается в следующем: правовой нигилизм номенклатуры и населения в целом, незнание сущности института частной собственности;

слабая поддержка электоратом, образовательными элитами (научные степени по гуманитарным наукам присуждались в рамках советской системы) системных последовательных рыночных преобразований, высокие иждивенческие ожидания, подкрепляемые установками эгалитаризма и чувством зависти к богатым (склонность к отождествлению богатства с воровством и несправедливостью); отсутствие естественной структуры производства и занятости как следствие отсутствия частной собственности и свободных цен на все факторы производства; отсутствие независимой судебной власти и эффективной системы разрешения экономических и имущественных споров; отсутствие традиций участия гражданского общества и СМИ в контроле за действиями власти, в формировании ценностей открытого общества, правового государства и демократических процедур; наличие громоздкой, противоречивой, во многом социалистической, правовой базы для регулирования экономических отношений; острый дефицит убежденных, подготовленных кадров для проведения системных рыночных реформ на уровне центральной, тем более местной, власти; чрезвычайно слабые механизмы координации действий различных органов власти по проведению рыночных реформ; имеет место жесткая конкуренция между различными структурами правительства, а также между центром и регионами; наличие мощного административного, политического и человеческого ресурса у советской партийной и хозяйственной элиты; в ситу ации ломки старой системы и отсутствия новых институтов он легко трансформируется в политическую и экономическую власть; высокие риски ослабления силовых функций государства, криминализации общества и создания мощных теневых структур, в том числе с участием представителей бывших или действующих силовых структур (феномен «оборотней в погонах»).

В переходный период комплекс данных факторов накладывал жесткие ограничения на действия законодателей и политиков.

Однако политики так увлеклись нейтрализацией «провалов рынка», что совсем забыли о провалах государства.

Главной ошибкой полисимейкеров начала 90-х гг. было полное игнорирование основных выводов теории человеческой деятельности, наилуч

шим способом представленной в работах австрийской школы экономики. Из экономического анализа был исключен человек. При оценке исходных данных и выработке программ преобразований были проигнорированы основные праксеологические закономерности человеческой деятельности. Сконцентрировав внимание на агрегатных показателях, моделировании оптимумов и схем эффективного распределения ресурсов, специалисты проигнорировали homo agens, человека действующего, самостоятельно принимающего решения.

Системный слом добавил хаоса в характер причинно-следственных связей реального мира. Если даже ученые в постсоциалистических странах имели смутное представление о том, как должны проходить реформы, чтобы обеспечить долгосрочные темпы экономического роста при новой, рыночной структуре производства, то ожидать понимания от подавляющего числа людей было бы легкомысленно. Поэтому вслед за эмоциональным подъемом и поддержкой реформаторов первой волны пришло разочарование, вызванное неопределенностью будущего, резким снижением уровня жизни и необходимостью адаптироваться к постоянно меняющейся ситуации.

Политики и экономисты-теоретики мейнстрима, которые реализовывали программы реформ, проигнорировали тот факт, что каждый человек представляет собой уникального субъекта с собственным информационно-ценностным полем. Они превратили экономику в своеобразные шахматы, в набор символов из высшей математики, которые логичны сами по себе, но весьма далеки от реальной жизни. Большой ошибкой консультантов Запада и их партнеров из переходных стран стало игнорирование фундаментальных проблем централизованной плановой экономики и причин ее провала. Еще в начале XX в. Л. фон Мизес1 подробно описал и объяснил их: 1) экономический расчет возможен только в частной рыночной экономике; 2) неразрешимой проблемой социализма является проблема убытков, а не распределения прибыли; 3) единственным надежным «мотором» экономического роста является предприниматель, действующий в свободной от государственного вмешательства среде. Вместо этого мотора тоталитарные системы использовали принуждение, а инновационность в большой мере была следствием воровства шпионами западных изобретений и технологий.

Международные финансовые институты и организации (МВФ, Всемирный банк, ОЭСР и т. д.) предложили правительствам переходных стран теоретические и статистические инструменты, а также стандартный набор мер монетарной и фискальной политики. С их помощью должно было происходить моделирование рыночной экономики и точной ЛюдвигфонМизес. Социализм. Экономический исоциологический анализ. Catallaxy. Москва 1994.

настройки бизнес-циклов. Такой подход убедительно доказывал, что истинная природа бизнес-циклов была проигнорирована1. Центральные банки, как основные генераторы инфляции, продолжали свою деятельность, создавая непреодолимые препятствия на пути восстановления естественной структуры производства в постсоциалистических странах. Попытки макроэкономического моделирования в обход концепции «радикального невежества» (radical ignorance), без учета особенностей информационно-ценностного поля экономических субъектов, слабости государства и силы неформальных институтов привели страны с переходной экономикой к негативным результатам.

Хронический дефицит бюджета, высокая инфляция и девальвация национальной валюты, олигополизированный банковско-финансовый сектор, растущий внешний и внутренний долг, кризис пенсионной системы, высокая безработица, передача больших полномочий по регулированию бизнеса местной бюрократии и закрытие от конкуренции инфраструктурно-сетевых секторов (речь идет о так называемых естественных монополиях) - это далеко не полный перечень негативных побочных эффектов государственного интервенционизма. При сохранении этикетки «либеральный» правительства проводили ярко выраженную интервенционистскую политику.

Целый букет негативных явлений, которые возникли после начала реформ, стал результатом игнорирования выводов экономической теории чуть ли не столетней давности. Объективную науку подменили набором политэкономических теорем. Вместо методологического субъективизма и логического описания рыночного процесса политикам представили чрезвычайно сложные эконометрические модели. С их помощью можно было установить взаимосвязь между температурой воздуха и ростом ВВП, но не между уровнем государственного интервенционизма и желанием человека раскрывать свой творческий потенциал. Вместо проведения монетарной политики в свете положений и выводов классического труда Л. Мизеса «Теория денег и кредита»3, дисижнмейкерам с их устойчивыми привычками бюрократов и администраторов предложили денежную теорию «условных единиц». Она оправдывала инфляцию и манипуляцию денежными инструментами во имя выполнения самых разнообразных целей экономической политики.

Реформаторы переходных стран проигнорировали тот факт, что и американский доллар, и евро, и британский фунт - это тоже условные единицы, которые, в свою очередь, не имеют ничего общего с теми деньгами, Л. фон Мизес, М. Ротбард, И. Кирзнер и др. Radical ignorance - состояние, когда действующий субъект не только не знает фактов, явлений реальной жизни, но даже и не подозревает об их существовании. Ludwig von Mises. Theory of money and credit. Liberty Fund, Inc. 1981.

которые изначально получили названия от мер весов. Отделив деньги от их сути, большинство современных экономистов совершило самую настоящую социалистическую революцию в денежной сфере. В первой половине в. ее возглавил Дж. Кейнс, а во второй - выводы патрона распространил по всему миру его ученик П. Самуэльсон. Он опирался на новые «науки» типа эконометрики, экономики развития. Эти идеи стали идеологической основой международных экономических организаций, в первую очередь ООН, МВФ, Всемирного банка и ОЭСР.

В начале 90-х гг. в стремительно набирающих популярность экономических вузах постсоциалистических стран срочно искали замену политической экономии К. Маркса. Различные версии переводных американских учебников «Экономикс», переписанные и творчески переработанные новоиспеченными постсоветскими профессорами на бюджетные деньги учебники по микро- и макроэкономике стали самым популярным дидактическим субститутом. Академические и университетские круги, т. е. профессора, доктора и кандидаты экономических наук, чаще всего без знания иностранных языков, оказались во многом в положении студентов первого курса. Нужно было самостоятельно критически переосмыслить «критику буржуазных экономических теорий» и отказаться не от деталей, а от основ политэкономии социализма и коммунизма.

Переход на кейнсианские рельсы, увлечение эконометрикой и математическим моделированием экономического развития, акцент на активное использование инструментов монетарной и фискальной политики, на активную промышленную политику и импортозамещение стали естественным выбором подавляющего большинства экономистов марксистской школы. Более того, он был поддержан и настоятельно рекомендован западными экспертами, которые работали по программам оказания технической помощи. Им импонировала роль активных регулировщиков экономической системы. Они считали, что при помощи стандартного набора инструментов монетарной и фискальной политики можно добиться положительных результатов в деле нейтрализации рецессий и так называемых негативных экстерналий свободного рынка. Полисимейкеры явно преувеличили свои возможности в сфере административного моделирования национальных систем устойчивого развития.

Проведение глубоких институциональных реформ в постсоциалистических странах при помощи «хороших» законов, списанных с западных образцов, означало воспроизведение серьезных проблем модели государства всеобщего благосостояния, но с гораздо более ярко выраженным негативным оттенком. Политики и их консультанты недооценили важность адекватного нормативно-правового оформления реформ. Хорош не тот закон, который списан с американского или немецкого. Формальное приня

тие такого закона не превращает людей, и особенно чиновников, в объективных, беспристрастных администраторов, действующих во имя национальных интересов. Многие нормативные акты, которые принимались правительствами переходного периода, противоречили системе мотивации экономических субъектов. Им было выгоднее игнорировать закон, потому что не существовало системы контроля за его исполнением или она была чрезмерно громоздкой и затратной.

Расширение полномочий номенклатуры по правовому регулированию экономической деятельности стало еще одной грубой ошибкой периода трансформации. Новые законы приводили к целому ряду непреднамеренных последствий, для нейтрализации которых требовалось принимать другие законы. Популярным оправданием негативных явлений в экономике стало утверждение: «Законы у нас хорошие, но плохо соблюдаются».

Известно, что в США и ЕС работают системы государства всеобщего благосостояния с чрезмерно сложным, запутанным законодательством. Бремя бюрократии и чрезмерного регулирования требует серьезных реформ и в этих странах. Поэтому отождествление «хорошего» закона с американским или европейским было большим заблуждением полисимей- керов. Хороший закон не навязывает экономическим субъектам выбора, который бы они не сделали в условиях свободного рынка. Это закон, который принимает во внимание: неформальные нормы поведения; существующую систему стимулов; силу формальных и неформальных институтов; силу судебной системы; надежность и адекватность системы контроля за исполнением закона; вероятность лоббирования узкокорпоративных интересов, вероятность возникновения непреднамеренных последствий в виде дополнительных нормативных актов, расходов на исполнение данного закона, искажения структуры производства, инвестиций и занятости или даже системы стимулов экономических субъектов.

Издержки исполнения нормативных актов были исключены из анализа выгод и убытков. Многие постсоветские страны оправдывали активную роль государства в экономике, ссылаясь на опыт скандинавских стран. При этом они игнорировали суть скандинавской модели. Она основана на жестких правилах прозрачности государственных и корпоративных финансов, на традициях, ценностях, предпочтениях людей, а не на

букве закона. Формальный закон лить закрепляет межличностные нормы поведения, а не определяет и не навязывает их.

Так со ссылками на западный опыт был запущен маховик статизации института едва появившейся частной собственности. Увеличилось бремя регулирующих норм. Был открыт путь для создания основ корпоративного государства, возникновения олигархии, ограничения экономической, а затем и политической свободы. Рост объема нормативной базы требовал большого количества чиновников на ее обслуживание. Это, в свою очередь, предопределило сохранение значительной роли государства в экономике.

<< | >>
Источник: Ярослав Романчук. В ПОИСКАХ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧУДА. 2008

Еще по теме Ошибочный выбор теории и методологии анализа - рост издержек системных реформ:

  1. Риск и неопределенность в АПК