<<
>>

Глава 5. Большое ограбление по- американски

Экономисты любят называть банковскую систему сердцем экономики: она, как утверждается, как насос накачивает деньги туда, где они наиболее необходимы. Но когда осенью 2008 года банковская система оказалась на грани краха, это «сердце» прекратило выполнять свою функцию — кредитование перестало осуществляться, и для спасения банков пришлось вмешаться правительству.
Это было очень подходящее время для того, чтобы начать думать о разработке по-настоящему эффективной финансовой системы, которая действительно направляет капитал туда, где он необходим, и туда, где он на самом деле используется эффективно и с наибольшей отдачей, систему, которая в равной степени помогает и домохозяйствам, и корпорациям управлять рисками и выступает в качестве основы для быстро действующей и недорогой платежной системы. Однако вместо этого две президентские администрации, Буша и сменившего его Обамы, осуществили ряд шагов, предназначенных для оказания помощи прежней финансовой системе, и почти не думали о том, какой она должна стать после выхода из кризиса. Принятые меры не решили структурных проблем, сложившихся в банковской системе. Более того, некоторые из них стали еще более тяжелыми. Из-за этого мало кто уверен, что новая система, возникающая из пепла рухнувшей, будет служить нации лучше, чем прежняя. В то время когда правительство США занималось спасением банкой, ему следовало бы подумать и об их ответственности. Банкиры, ввергнувшие страну в хаос, должны были заплатить за свои ошибки. Но вместо л ого они вышли из тяжелейшей ситуации с миллиардами долларов прибыли, то есть, как выяснилось, они оказались даже в лучшем положении, чем были, и произошло это благодаря щедрости Вашингтона. Как система капитализм может мириться с высоким уровнем неравенства, и есть аргументы, объясняющие, почему неравенство существует: оно помогает мотивирован. людей. Выдача людям вознаграждений, соразмерных их вкладу в развитие общества, приводит к созданию более эффективной экономики.
Но те, кто были так хорошо вознаграждены в период надувания пузыря на рынке жилья, не сделали общество более эффективным. На какое-то время они, возможно, увеличили прибыли банков, но на самом деле эти прибыли были миражом. В конечном счете их действия привели к огромным затратам, понесенным во всем мире. Капитализм не может работать, если размеры вознаграждения частным лицам не связаны с полезностью деятельности этих людей для общества. Но именно это произошло в конце двадцатого и в начале двадцать первого века с финансовым капитализмом по- американски. В этой главе подробно рассказывается о том, как действовали в условиях финансового кризиса две американские администрации, что они должны были делать в сложившейся ситуации и какими будут возможные последствия их действий. Впрочем, все возможные последствия пока не известны. Но почти наверняка неудачи администраций Обамы и Буша будут считаться одними из самых дорогостоящих ошибок, совершенных любым современным демократическим правительством за все время его деятельности1. В Соединенных Штатах стоимость гарантий и спасательных операций приблизилась к 80% ВВП страны, составив в денежном исчислении около 12 трлн долл.2 Так как не все эти гарантии будут реализованы, общие расходы налогоплательщиков в итоге окажутся меньшими. Но помимо тех сумм, о которых было объявлено во всеуслышание, еще сотни миллиардов долларов выделяются по-тихому. Федеральная резервная система, например, соглашалась на залоги низкого качества и покупала ипотечные кредиты, то есть совершала финансовые операции, которые почти наверняка окажутся очень дорогими для налогоплательщиков, так как даже лучшие из сделок этого рода подвергают налогоплательщиков высокому риску. Предоставление помощи осуществлялось и в других формах, например в виде кредитования банков под близкие к нулю процентные ставки. Затем банки могли использовать полученные таким образом деньги либо для осуществления рискованных операций, либо для выдачи их в кредит другим фирмам под значительно более высокие проценты.
Многие другие фирмы (или отдельные люди) были бы очень признательны, если бы у них была возможность получить заем с нулевой процентной ставкой. Они могли бы заработать на этом значительную прибыль, по крайней мере не ниже той, которую заработали «успешные» банки. Это очень ценный подарок, но от налогоплательщиков он спрятан3. Когда начался финансовый кризис, администрация Буша решила спасать банкиров и их акционеров, а не просто банки. Она предоставила им деньги, но так, что об этом открыто не сообщалось; возможно, такой режим секретности объяснялся тем, что власти не хотели, чтобы общественность в полной мере была осведомлена о раздаваемых правительством подарках. Возможно, избежать огласки старались еще и потому, что многие из тех, кто принимал эти решения, сами в прошлом были банкирами и в их действиях можно было заподозрить личную заинтересованность4. Администрация решила не осуществлять никакого контроля над получателями огромного количества денег налогоплательщиков, обосновав это тем, что такой контроль стал бы вмешательством в работу свободной рыночной экономики, как будто выделение триллиона долларов на спасение банков соответствует заявляемым принципам и не является таким вмешательством. Последствия этих решений предсказуемы, и в течение последующих месяцев они начнут проявляться. Руководство банков действовало так, как и следует действовать в капиталистической системе, — старалось заполучить как можно больше денег для себя и своих акционеров. Администрации Буша и Обамы совершили очевидную ошибку, которая была непростительной, особенно учитывая то, что происходило в годы, предшествующие кризису; стремление банков к удовлетворению собственных интересов должно было обязательно совпадать с национальными интересами. Негодование общественности по поводу злоупотреблений деньгами налогоплательщиков, с одной стороны, привело к тому, что в дальнейшем оказывать помощь банкам стало намного труднее, но, с другой, сделало прозрачность такой помощи еще меньшей, а способы решения разбираемых здесь проблем — менее эффективными.
Вряд ли стоит удивляться тому, что администрация Обамы не предложила никакого по- настоящему нового подхода. Вполне вероятно, это является частью всей ее стратегии: добиться доверия общества к рынку через спокойствие и преемственность. Но за такую стратегию надо было заплатить свою цену. С самого начала эта администрация не задала правильных вопросов о том, какую финансовую систему страна хотела бы получить или какая система была ей необходима, потому что такие вопросы породили бы и политический, и экономический дискомфорт. Банкиры не хотели признавать, что в системе что-то работало неправильно на фундаментальном уровне; более того, они вообще не хотели признать факт слу чившегося краха. Ни сторонники дерегулирования, ни поддерживавшие их поли гики не хотели признать провала тех экономических доктрин, за которые они так активно выступали. Они хотели бы вернуться к тому миру, который существовал до 2007 года, до кризиса, хотя и были готовы пойти па незначительные его корректировки: можно поставить «заплатку» там и подтянуть «гайку» вот тут, но, конечно, они вряд ли могли утверждать, что в той системе все было идеально. Однако на самом деле ограничиться таким косметическим ремонтом было невозможно: требовалось проведение более капитального ремонта. Финансовая система не могла и не должна была возвращаться к тому варианту, по которому она функционировала в прошлом. Были необходимы (они нужны и сегодня) реальные реформы, не ограничивающиеся косметическим ремонтом старой системы, одним из недостатков которой было то, что она стала непропорционально большой. Ее следовало уменьшить, причем в ходе этого процесса отдельные ее составляющие необходимо было урезать в большей степени, чем другие. Возможно, администрация Обамы в конечном итоге придет к правильному выводу; более того, она, может быть, даже сделает это к тому времени, когда эта книга выйдет из печати. Но поскольку курс, которым она следовала до сих пор, был неопределенным, это привело к большим затратам. Сохраняющееся долговое бремя будет в течение многих лет мешать выполнению экономических и социальных программ. Мы это уже видели: на протяжении нескольких месяцев, когда предпринимались меры по спасению экономики, возрастающий дефицит использовался как предлог для сокращения масштабов реформы системы здравоохранения. Ястребы из банков, активно способствовавшие нарастанию этого дефицита, отправились в отпуск, который у них начался в конце лета 2008 года, когда банки заявили, что им необходимы сотни миллиардов долларов, после чего вся обеспокоенность размерами дефицита отошла на второй план. Но я и некоторые другие специалисты предсказывали, что эти ястребы вернутся из отпуска сразу, как только станет ясно, что так просто получить больше денег у них уже не получится. После чего они вернутся к своей обычной тактике — возражать против расходов, независимо от того, насколько высоки доходы. (Интересный факт: когда впервые обсуждалась необходимость использования спасательных мер, банкиры утверждали, что правительство получит большую прибыль на свои «инвестиции», то есть прибегали к тому аргументу, который они активно критиковали, когда подобный довод приводился при обосновании целесообразности социальных, технологических и инфраструктурных инвестиций, которые предлагались до кризиса. Но теперь ясно, что вероятность того, что налогоплательщики получат назад хоти бы то, что было предоставлено банкам, очень мала, как маловероятно и го, что налогоплательщики получат адекватную компенсацию за понесенный риск. И в этом отношении налогоплательщики сильно отличаются от банкиров, которые требуют соответствующее рискам вознаграждение в тех случаях, когда сами одалживают кому-то деньги.) Как американская система оказалась слабой Успех в финансовом секторе, в конечном счете, измеряется тем благополучием, которое он обеспечивает для рядовых граждан, так как при нормальном функционировании этот сектор либо лучше распределяет капитал, либо лучше управляет рисками. Несмотря на всю гордость по поводу инноваций, проводимых в раздутом финансовом секторе, пока неясно, действительно ли большинство этих нововведений на самом деле в значительной степени способствовали успеху американской экономики или повышению уровня жизни подавляющего большинства американцев. Например, в предыдущей главе я рассказывал о простой задаче — предоставлении денежных средств гражданам, желающим купить дом. Финансовый сектор должен был бы использовать свою изобретательность, чтобы создать продукты, помогающие людям управлять рисками домовладения, вроде тех, которые возникают из-за колебания процентных ставок. Считается, что обитатели финансового мира должны разбираться в сущности подобных рисков; и это одна из причин, по которым они получают столь щедрое вознаграждение. Но следует отметить, что ни они, ни их регуляторы, которые так гордились тем, что понимают сущность рынков и связанных с ними рисков и эффективности, на самом деле в этом не разбирались. Считалось, что они должны были переносить риск с тех, кто в меньшей степени способен его нести (с бедных владельцев жилья), на инвесторов. Однако вместо этого введенные «инновации» привели к тому, что эти домовладельцы стали подвергаться еще более высокому риску, чем в прошлом. В этой книге приводится множество примеров того, что можно охарактеризовать лишь как «интеллектуальную непоследовательность»: если бы рынки были эффективными, то при переходе с ипотечного кредита с фиксированной процентной ставкой к ипотечному кредиту с плавающей ставкой домовладельцы в среднем выиграли бы мало: в плюсе остались бы лишь те, кто взял на себя риск колебания ставки. Однако, как мы видели, председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен призвал людей переходить на вариант ипотечных кредитов с плавающей процентной ставкой. Он был уверен, что рынки эффективны (частично это было обоснованием того, почему регулирование не нужно), так как считал, что домовладельцы в этом случае могли бы в среднем сэкономить деньги. Понятно, что бедные домовладельцы, не разбирающиеся в сущности риска, могли последовать его непродуманным советам, но гораздо труднее понять, почему к ним рекомендациям прислушались и так называемые эксперты в области финансов. Если судить не по искусственным параметрам прибыли и платежей, а по более соответствующим критериям, тем, по которым определяют вклад каждого сек тора в экономику и благосостояние домохозяйств, то финансовый сектор потерпел неудачу. (Действительно, даже если оценивать его с точки зрения прибыльности в долгосрочной перспективе, с учетом огромных убытков, которые накапливались все больше и больше после того, как пузырь на рынке жилья лопнул, финансовый сектор потерпел неудачу.) Конечно, не было ничего гениального в том, чтобы выдавать кредиты на основании недостоверных данных, 100%-ные ипотечные кредиты или зарабатывать на спреде по продуктам с плавающей процентной ставкой. Все эти идеи были плохими, причем настолько плохими, что во многих странах они просто запрещены. Их появление на свет стало результатом непонимания базовых рыночных основ (в том числе рисков несовершенной и асимметричной информации и характера рыночного риска как отдельного вида). Они стали результатом забывания или игнорирования уроков экономической теории и исторического опыта. Если говорить о рассматриваемом здесь вопросе в более общем плане, то, несмотря на то что чрезвычайно легко указать на наличие явной зависимости между перечисленными нововведениями и экономическими неудачами, очень трудно отыскать такую связь в четком виде, например между «инновациями в финансовом секторе» и повышением производительности. Небольшая часть финансовой системы, венчурные компании, многие из которых действовали на западном побережье страны, а не в Нью- Йорке, действительно сыграли ключевую роль в экономическом развитии страны, предоставляя капитал (и помощь в сфере менеджмента) многим новым производственным компаниям. Хорошую работу проделали и другие части финансовой системы: муниципальные банки, кредитные союзы и местные банки, которые обеспечивали мелкие и средние предприятия необходимыми им финансами. И совсем иная картина складывается в отношении крупных банков, которые гордились тем, что перешли от бизнеса хранения (читай: кредитования) к динамичному бизнесу (читай: упаковке сложных ценных бумаг и их продаже неосторожным клиентам): вот они при создании новых рабочих мест фактически оказались на обочине, а их роль в этом процессе была второстепенной. Их в первую очередь интересовали многомиллиардные сделки по объединению компаний, а если у вновь образованных гигантских корпораций дела после слияния шли плохо, то по их разделению на отдельные составляющие. Хотя они не смогли взять на себя ведущую роль в создании рабочих мест и предприятий, зато они преуспели в уничтожении рабочих мест (не своих), что стало результатом их излюбленной борьбы «за сокращение расходов». Недостатки финансовой системы не ограничивались лишь провалами в сферах управления рисками и распределения капитала, которые привели к нынешнему кризису. Банки также не предоставляли услуг неимущим слоям населения, в которых те нуждались, из-за чего им приходилось брать займы «до получки» и обналичивать счета. Не предоставляли банки и недорогих услуг в системе электронных платежей, что должно было иметь место в Соединенных Штатах, учитывая достижения в области высоких технологий. Существует несколько причин, объясняющих, почему финансовая система функционировала так плохо, и если мы хотим ее исправить, то во всех этих причинах следует хорошенько разобраться. В предыдущих главах мы обратили ваше внимание на пять недостатков. Во-первых, стимулы, конечно, важны, однако между общественной и частной отдачей существует системное несоответствие. До тех пор пока эти виды отдач не будут согласованы друг с другом, рыночная система не сможет хорошо работать. Этот довод помогает объяснить, почему так много «новшеств», которыми очень гордилась финансовая система, на самом деле были ступенями на пути, ведущем в неправильном направлении. Во-вторых, некоторые финансовые учреждения стали слишком большими, чтобы потерпеть крах, но в то же время слишком дорогими, чтобы их спасать. Отдельные из них показали, что они к тому же и слишком велики, чтобы им правильно управлять. Вот как по этому поводу высказался Эдвард Лидди, который взял на себя бразды правления АЮ после предоставления помощи правительства этой страховой компании: «Когда я откликнулся на призыв о помощи и в сентябре 2008 года присоединился к АЮ, мне довольно быстро стала понятна одна вещь: общая структура компании является слишком сложной, слишком громоздкой и слишком непрозрачной для того, чтобы хорошо управлять ею как одним целым»5. В-третьих, крупные банки перешли от занятия простыми банковскими операциями к секьюритизации. У секьюритизации имеется ряд достоинств, но подобные схемы требуют очень внимательного управления, чего не понимали ни специалисты в области финансов, ни 6 их коллеги из органов, занимавшихся дерегулированием . В-четвертых, коммерческие банки стремились подражать лидерам отрасли, у которых высокий риск сочетался с высокой доходностью, но деятельность обычных коммерческих банков должна быть скучным занятием. Те, кто хотят поиграть в азартные игры, могут отправляться на ипподром, в Лас-Вегас или в Атлантик-Сити. Там, как известно, высока вероятность того, что вы не получите обратно свои деньги, поставленные на кон. Но когда вы кладете деньги и банк, вы не хотите, чтобы существовал какой то риск того, что вы не сможете забрать их обратно в тот момент, когда они вам потребуются. Но, как складывается впечатление, у слишком большого числа коммерческих банков возникла «зависть» к хедж - фондам. Однако такие фонды работают без государственных гарантий; а коммерческим банкам такие гарантии предоставлены. Другими словами, банки и хедж- фонды являются представителями различных сфер бизнеса, но слишком многие коммерческие банки об этом забыли. В-пятых, слишком многие банкиры забыли, что они должны быть ответственными гражданами. Они не должны охотиться на самых бедных и наиболее уязвимых граждан. Американцы были уверены, что столпы их общества установлены на прочном фундаменте морали и совести. Однако в порыве жадности, охватившей нашу страну, оказалось, что никаких запретов на самом деле не существует, в том числе и на эксплуатацию самых слабых наших сограждан. Спасение, которого не было Как было показано в предыдущих главах, одной из ключевых особенностей капитализма является такое явление, как банкротство. Фирмы иногда не в состоянии расплатиться с кредиторами. Финансовые реорганизации стали фактом жизни во многих отраслях промышленности. Соединенным Штатам повезло: им удалось создать особенно эффективный способ предоставления фирмам возможности начать все сначала, снова выйти на старт. Формально этот подход оформлен в виде главы 11 Кодекса законов о банкротстве, к положениям которой регулярно обращаются, например, авиакомпании, так как самолеты должны продолжать летать; рабочие места и активы в этой отрасли должны сохраняться. При применении положений этой главы акционеры, как правило, теряют все, а новыми акционерами становятся держатели долговых обязательств обанкротившейся компании. Под новым руководством и без бремени прежней задолженности авиакомпания может продолжать заниматься дальше своим бизнесом. При проведении таких реструктуризаций правительство играет ограниченную роль: суды, рассматривающие дела о банкротстве, удостоверяются, что в ходе процесса со всеми кредиторами обращаются справедливо и что руководство компании не украло активы фирмы, чтобы воспользоваться ими в своих интересах. Банки в этом отношении отличаются в одном: правительство выступает здесь заинтересованной стороной, поскольку оно страхует депозиты, размещаемые в этих банках. Как было показано в предыдущей главе, причи на, но которой правительство страхует депозиты, — желание обеспечить стабильность финансовой системы, так как это важно для сохранения стабильности экономики в целом. Но, если банк попадает в беду, основные процедуры по его оздоровлению должны быть теми же самыми, что и для остальных: акционеры теряют все, новыми акционерами становятся держатели долговых обязательств . Часто стоимость этих обязательств достаточно велика, и поэтому указанных действий вполне хватило бы для оздоровления. Например, во время спасения попавшего в сложную финасовую ситуацию Citibank, крупнейшего американского банка с активами в 2 трлн долл., обнаружилось наличие у этого учреждения долгосрочных долговых обязательств приблизительно на 350 млрд долл. Благодаря конвертации задолженности в право собственности (акции) банку не пришлось выплачивать миллиарды и миллиарды долларов в виде процентов по своим долгам. Отсутствие необходимости выплачивать миллиарды долларов по процентам ставит банк в значительно лучшее положение. В этом случае роль правительства мало чем отличается от роли контролирующей организации, которую оно играет при банкротстве обычных фирм. Иногда, впрочем, случалось, что банком управляли настолько плохо, что сумма его задолженности перед вкладчиками превышала все активы банка. (Именно в таком положении оказались многие банки при наступлении краха в сберегательно-кредитной сфере, произошедшего в конце 1980 года. Ситуация повторилась и в ходе нынешнего кризиса.) В этом случае правительству приходится вмешиваться и выполнять свои обязательства перед вкладчиками. Правительство становится по сути (возможно, не в полной мере) владельцем банка, хотя обычно в такой ситуации оно пытается продать такой банк как можно быстрее или найти кого-то, кто готов взять на себя управление им. Поскольку у банка-банкрота обязательства превышают его активы, правительству обычно приходится доплатить другому банку, готовому приобрести должника, то есть фактически заполнить дыры в его балансовом отчете. Этот процесс называется опекунство . Обычно переход собственности в этих случаях происходит настолько плавно, что вкладчики и другие клиенты даже не подозревают, что с их банком что-то происходит, и порой узнают об этом лишь из сообщений в прессе. Иногда, когда подходящего преемника быстро найти не удается, правительство в течение какого-то времени само управляет банком. (Противники опекунства пытались очернить этот традиционный подход, назвав его национализацией. Обама высказал мнение о том, что такой вариант не является американским9. Но в этом случае он был неправ: опека, в том числе и возможность временной передачи в государственную собственность, когда все остальные приемы не срабатывают, является для нашей страны традиционным вариантом решения финасовых проблем, чего не скажешь о массовых подарках пра- вительства банкам: вот тот подход был беспрецедентным"'. Хотя даже те банки, которые передавались правительству в собственность, в конечном итоге всегда продавались, тем не менее некоторые специалисты предложили назвать л от процесс предприватизацией.) Многолетний опыт научил нас тому, что, когда банки находятся под угрозой краха, их руководители начинают вести себя так, что налогоплательщики рискуют потерять еще больше денег. Такие банки могут, например, пойти на очень рискованные сделки, считая, что, если все окажется хорошо, они сохранят доходы, а если проиграют, ну и что? Их все равно ожидает кончина. Вот почему существуют законы, согласно которым в ситуации, когда капитал банка становится недостаточным, такой банк следует закрыть или ввести над ним опекунство. Банковские регуляторы не могут ждать того момента, пока из банка уйдут все деньги. Они хотят быть уверены, что, когда вкладчик вставляет в банкомат свою дебетовую карточку и видит надпись «недостаточно средств», это происходит только потому, что денежных средств недостаточно на его собственном счете, а не на счете банка. Когда регуляторы видят, что у банка слишком мало денег, они отправляют ему извещение с требованием пополнить капитал, но если этого происходит, регуляторы переходят к тому варианту, который был описан выше". Когда кризис 2008 года только набирал силу, правительству следовало играть по правилам капитализма и заставить участников провести финансовые реорганизации. Финансовые реорганизации, то есть получение возможности начать все сначала, вовсе не означают конца света72. Более того, они могут стать началом создания нового мира, в котором разные стимулы лучше согласованы друг с другом и в котором снова действует механизм кредитования. Если бы правительство заставило банки осуществить финансовое оздоровление и провести его так, как было описано выше, потребность в выделении денег налогоплательщиков была бы небольшой, и скорее всего дальнейшего участия правительства не потребовалось бы. Такое преобразование увеличивает общую стоимость фирмы, поскольку оно приводит к снижению вероятности банкротства, в результате чего не только имеет место экономия на значительных операционных издержках, которые возникли бы при прохождении через процедуру банкротства, но и сохраняется ценность фирмы как действующего предприятия. Это означает, что, если прежних акционеров выводят из числа собственников и их место занимают держатели долговых обязательств, долгосрочные перспективы у новых собственников становятся лучше, чем они были в то время, когда банк оставался в подвешенном состоянии и когда держатели обязательств не были уверены, сможет ли он выжить, каким будет размер помощи правительства и на каких условиях она будет предоставлена13. Участвующие в реструктуризации держатели долговых обязательств получили бы еще один подарок, по крайней мере, если следовать собственной логике банков. Банкиры утверждали, что рынок недооценивает истинную стоимость ипотечных кредитов, учтенных в их балансовых отчетах (как и других активов банка). Это могло быть правдой, а могло и не соответствовать действительности. Если этого не было, то совершенно необоснованно заставлять налогоплательщиков платить за издержки, понесенные из-за ошибок банков, а если активы на самом деле стоят так дорого, как об этом говорят банкиры, то держатели долговых обязательств окажутся в выигрыше. Администрация Обамы утверждает, что крупные банки не только слишком крупные, чтобы потерпеть крах, но и слишком большие, чтобы провести в них финансовую реструктуризацию (или, как я это описываю ниже, «слишком большие, чтобы их проблемы были решены»), а также слишком большие, чтобы требовать от них соблюдения обычных правил капитализма. Тот факт, что банки признаются слишком большими для проведения их финансовой реструктуризации, означает, что, если такой банк оказывается на грани краха, для него существует только один источник денег — карман налогоплательщиков. И вот под предлогом этой новой и никем не доказанной доктрины в финансовую систему накачали сотни миллиардов долларов. Если правда, что в Америке крупнейшие банки слишком большие, чтобы «их проблемы были решены», то это имеет серьезные последствия для будущего нашей банковской системы, и это те самые последствия, которые администрация до сих пор отказывается признавать. Если, например, держателям долговых обязательств банков фактически предоставляются государственные гарантии, это означает, что рыночная экономика фактически неспособна оказывать какое-то эффективное воздействие на банковские учреждения. Они получают доступ к более дешевому капиталу, чем должны были бы, и получают его только потому, что те, кто предоставляют капитал, знают, что любые убытки в этом случае понесут налогоплательщики. Если правительство предоставляет гарантии, явные или неявные, банки не несут всех рисков, связанных с каждым принимаемым ими решением: риски, которые несут рынки (акционеры, держатели долговых обязательств), меньше тех, которые несет общество в целом, из чего следует, что ресурсы распределяются неправильно. Так как слишком большие, чтобы быть реструктуризированными, банки имеют доступ к денежным средствам, предоставляемым под более низкий процент, чем следовало бы, весь рынок капитала оказывается искаженным. Такие гиганты растут за счет своих небольших конкурентов, которым подобных гарантий никто не дает. Банковские гиганты могут легко играть доминирующую роль в финансовой системе, но добиваются этого положения не благодаря большему мастерству и изобретательности, а за счет государственной поддержки, о которой особенно не распространяются. Всем должно быть ясно: слишком большие для проведения реструктуризации банки не могут работать как обычные банки, действующие по правилам рынка. Я все-таки полагаю, что все дискуссии о слишком больших для проведения реструктуризации банках — это всего лишь уловка. К этому ухищрению прибегли, чтобы нагнать страху, и оно действительно сработало. Подобно тому как Буш использовал события 11 сентября и страхи, возникшие из-за терроризма, для оправдания многих своих действий, так и Министерство финансов в период правления Буша и Обамы использовало 15 сентября, день, когда рухнул банк Lehman, и опасения по поводу возникновения следующего кризиса как инструмент для осуществления финансовой подпитки в максимально возможных масштабах именно тех банков и банкиров, которые и привели весь мир на грань экономического коллапса. Аргумент здесь такой: если бы только Федеральная резервная система и Министерство финансов спасли Lehman Brothers, общего кризиса можно было бы избежать. Вывод из него следующий (и администрация Обамы, кажется, его уяснила): если вы сомневаетесь, предпринимайте меры спасения, и предпринимайте их в больших масштабах. Экономить в подобных ситуациях глупо: там, где вы сбережете пенни, вы затем потеряете фунт. Но такой вывод, извлеченный из ситуации с Lehman, неправилен14. Предположение, согласно которому в случае спасения Lehman Brothers мы смогли бы избежать дальнейших потрясений, является полной чушью. Крах Lehman Brothers был следствием, а не причиной: он стал следствием неправильных подходов к кредитованию и недостаточного контроля со стороны регулирующих органов. Был бы Lehman Brothers спасен или нет, мировая экономика все равно шла по направлению к трудностям. До кризиса, как я уже отмечал выше, мировая экономика подпиралась пузырем и чрезмерно большими заимствованиями. Но эта игра закончилась, и произошло это задолго до краха Lehman. Конечно, этот крах почти наверняка ускорил процесс иссушения кредитного рынка; но он лишь открыто показал давно гноящиеся язвы, поставил всех перед тем фактом, что банки не знали, каким является их собственный капитал, но понимали, что они не могут знать и истинное финансовое положение любой другой компании, являющейся потенциальным заемщиком15. Более упорядоченный процесс мог бы за короткий период привести к сокращению затрат, но рассказывать историю, которая противоречит фактам, всегда непросто. Есть люди, считающие, что принять лекарство, каким бы горьким оно ни было, и сделать это один раз лучше, чем терпеть медленное развитие нарывов на протяжении нескольких лет, неся при этом гораздо большие затраты. С другой стороны, медленная рекапитализация банков, может быть, шла бы быстрее, если бы убытки стали очевидны. С этой точки зрения, маскировка убытков, осуществлявшаяся при помощи бухгалтерских уловок (это происходило как в этот кризис, так и в ходе сберегательно-кредитного кризиса 1980-х годов), приводила не только к простому ослаблению симптомов кризиса. Понижение температуры во время болезни действительно может принести облегчение. Имеется и третья точка зрения. Ее сторонники считают, что коллапс Lehman фактически спас всю финансовую систему: без него было бы трудно добиться политической поддержки, необходимой для спасения банков. (Это было достаточно трудно сделать и после его краха.) Даже если согласиться, что решение о том, чтобы позволить Lehman Brothers потерпеть крах, было ошибочным, надо иметь в виду, что существует множество альтернативных вариантов дальнейших действий, начиная от предоставления карт-бланша, практиковавшегося администрациями Буша и Обамы при спасении банков после 15 сентября, и заканчивая вариантом, за который выступали Хэнк Полсон, Бен Бернанке и Тим Гайтнер, предусматривающего простое закрытие Lehman Brothers и молитву о том, что в конце концов все обойдется. Правительство было обязано спасти вкладчиков, но это не означает, что оно также должно предоставлять деньги налогоплательщиков и для спасения акционеров и держателей долговых обязательств. Как уже отмечалось выше, применение в таких случаях стандартных процедур означало, что организация будет сохранена, что прежние акционеры перестанут ими быть и что новыми акционерами станут держатели долговых обязательств. У Lehman не было застрахованных вкладчиков, так как он являлся инвестиционным банком. Однако он привлекал краткосрочные ссуды на рынке, используя для этого документы краткосрочного коммерческого кредита, которые получали фонды денежного рынка, действовавшие во многом как банки. (Под эти счета можно даже выписывать чеки.) Поэтому эту часть финансовой системы, в которую также входят денежные рынки и инвестиционные банки, часто называют теневой банковской системой. Она возникла, в частности, чтобы обойти правила регулирования, установленные для основной банковской системы с целью обеспечения ее безопасности и стабильности. Крах Lehman привел к срочному выводу средств из теневой банковской системы, что в значительной степени было похоже на выводы средств из основной банковской системы, которые случались в прошлом до введения системы страхования вкладов; чтобы остановить аналогичное «бегство вкладчиков» из теневой банковской системы, правительство предоставило свои гарантии и для этой сферы. Специалисты, выступающие против финансового оздоровления (опеки) банков, оказавшихся в трудном положении, утверждают, что, если держатели долговых обязательств защищены не в полной мере, остальные кредиторы банка, те, кто предоставляет краткосрочные кредиты без государственных гарантий, срочно выйдут из игры в случае, если реструктуризация окажется неизбежной. Но такой вывод не поддается экономической логике. Если л и кредиторы действуют на основе рационально принимаемых решений, они поймут, что благодаря более высокой стабильности фирмы, достигнутой в результате опеки, и конверсии долга в собственность они крупно выиграют. Если они были готовы держать свои сбережения в банке и до этого, то в нынешних изменившихся условиях их готовность должна стать еще более высокой. А если у правительства нет уверенности в рациональности поведения этих якобы умных финансистов, оно могло бы предоставить гарантии, но за это их получатели должны были бы заплатить. В конце концов, администрации Буша и Обамы не только спасли акционеров, но и предоставили государственные гарантии, которые фактически лишили смысла аргумент в пользу щедрости по отношению к акционерам и держателям долгосрочных долговых обязательств. При проведении финансовой реструктуризации есть две группы пострадавших. Руководители банков почти навернякадолжны будут уйти со своих постов, и поэтому они испытывают негативные чувства. В проигрыше окажутся и акционеры, поскольку они потеряют все. Но это характерно для принятия рисков при капитализме: риск убытков является единственным обоснованием доходности выше средней, которую эти люди получали во время бума16. Первоначальные усилия по спасению неудачно действовавшей финансовой системы Правительству США следовало бы играть по правилам и провести реструктуризацию тех банков, которые пришлось спасать, а не предоставлять им необоснованную помощь. Именно так оно должно было действовать, независимо от того, смогли бы или нет, в конечном счете, некоторые банки вернуть те деньги, которые были им предоставлены. Но администрации и Буша, и Обамы выбрали другое решение. Когда кризис только начинался, а это происходило в конце 2007-го — начале 2008 года, администрация Буша и ФРС вначале действовали без какого-то четкого плана и без применения каких-то общих принципов, и поэтому каждая отдельная спасательная операция осуществлялась по-своему. Такое поведение властей способствовало усилению как экономической, так и политической неопределенности. В некоторых случаях спасения акционеры получили кое-что, а держатели долговых обязательств оказались полностью защищенными (Bear Stearns). В других ситуациях акционеры потеряли все, а держатели обязательств были полностью защищены (Fannie Мае). В третьих и акционеры, и держатели обязательств потеряли почти все (Washington Mutual). В случае с Fannie Мае преобладали, как складывается впечатление, политические соображения (беспокойство о том, как не попасть в немилость Китая, владевшего значительным пакетом облигаций Fannie Мае); 17 никаких других весомых экономических обоснований так никогда и не было представлено . Несмотря на то что при объяснении, почему некоторые институты получили спасательные круги, а другим в этом было отказано, часто можно услышать ссылки на «системный риск», было понятно, что до кризиса Федеральная резервная система и Министерство финансов явно недостаточно хорошо понимали, что представляет собой системный риск, и такое понимание оставалось ограниченным даже в период развития кризиса. Некоторые из первых акций спасения были проведены через Федеральную резервную систему, в результате чего этот орган стал заниматься тем, что было совершенно немыслимо еще за несколько месяцев до того. ФРС в основном взаимодействует с коммерческими банками. Она регулирует их деятельность, а страхованием вкладов занимается правительство. До кризиса заявлялось, что инвестиционные банки не нуждаются в доступе к средствам ФРС и что в отношении них регулирование не должно быть таким же жестким, как для коммерческих банков, поскольку они не порождают какого-либо системного риска. Они занимаются управлением деньгами богатых людей и могут сами себя защитить. И вдруг действие самого щедрого за всю историю корпоративного благосостояния закона, предусматривающего предоставление правительственных гарантий, распространяется в том числе и на инвестиционные банки. Затем эту страховочную сеть растянули еще шире, защитив ею еще и страховую компанию AIG. В конечном итоге к концу сентября 2008 года стало ясно, что потребуются гораздо более масштабные спасательные операции, чем те, которые без огласки были осуществлены через ФРС. В результате президент Буш был вынужден обратиться к Конгрессу. Первоначальную идею министра финансов Полсона, которую он предложил для предоставления денег банкам, ее критики назвали «наличные за хлам». (В оригинале это звучит в рифму — cash for trash, кэш фо трэш. — Прим. перев.) Предполагалось, что правительство будет выкупать токсичные активы в рамках программы по спасению проблемных активов (TARP), вливая ликвидность в финансовую систему и одновременно занимаясь очисткой банковских балансов. Разумеется, банкиры не очень верили, что правительство обладает сравнительным преимуществом в деле, связанном с переработкой финансового мусора. Причина, по которой они хотели переложить на правительство токсичные активы, заключалась в том, что они надеялись, что правительству в этом случае придется переплачивать, то есть будет иметь место скрытая рекапитализация банков. Реальная утечка информации о том, что что-то идет не так, произошла, когда Полсон отправился в Конгресс и представил там трехстраничный законопроект TARP, утверждение которого давало ему карт-бланш на сумму 700 млрд долл., которыми он мог бы распоряжаться без надзора Конгресса и без контроля со стороны судебных органов. Как главный экономист Всемирного банка (World Bank), я уже сталкивался с гамбитами такого рода. Если бы это произошло в «банановой республике» третьего мира, мы бы знали, что должно затем случиться: массовое перераспределение средств от налогоплательщиков к банкам и их друзьям. Всемирный банк в этом случае выступил бы с предупреждением о том, что он прекратит оказывать какую-либо помощь этой стране. Мы не могли мириться с тем, что государственные деньги используются таким образом, без прохождения через нормальную систему сдержек и противовесов. И действительно, многие консервативные комментаторы утверждали, что предложение Полсона является неконституционным. Конгресс, по их мнению, не мог так просто отказаться от своих обязанностей по контролю за распределением этих средств. Некоторые представители Уолл-стрит жаловались, что средства массовой информации усиливали мрачное настроение, назвав предложенные меры спасением от кризиса. Они предпочитали более оптимистично звучащие эвфемизмы вроде «программы восстановления». Поэтому Полсон вместо токсичных активов стал использовать более мягко звучащий вариант — «проблемные активы». Его преемник, Тим Гайтнер, позднее пошел еще дальше и стал называть их «активами, доставшимися в наследство». При первом голосовании, которое проводилось 29 сентября 2008 года, противники законопроекта TARP победили в Палате представителей с преимуществом в 23 голоса. После этого поражения администрация Буша провела своего рода торги. Фактически каждого конгрессмена спросили, сколько средств должно предоставить правительство для его избирательного округа, чтобы он поменял свою точку зрения. После этого 32 демократа и 26 республиканцев, проголосовавших вначале против законопроекта TARP, поддержали этот законопроект в слегка измененном виде, и 3 октября 2008 года он был принят. Изменение мнений конгрессменов отчасти было продиктовано опасениями, вызванными наступлением глобального экономического кризиса, и включением в законопроект положений, обеспечивающих более эффективный надзор, но в отношении многих конгрессменов можно было смело сказать, что они голосовали по принципу «услуга за услугу»: пересмотренный законопроект предусматривал выделеление 150 млрд долл. в виде 18 специальных налоговых поблажек для их электората . Никто не смеет утверждать, что членов Конгресса можно купить задешево19. Естественно, Уолл-стрит была в восторге от программы выкупа плохих активов. Кто из нас не хотел бы отправить свой хлам правительству, которое купило бы его по завышенным ценам? Банки в то время могли бы продать многие из этих активов на открытом рынке, но там предлагались совсем не те цены, которые они хотели бы получить. Были, конечно, и другие активы, которых частный сектор не хотел касаться. Некоторые из так называемых активов на самом деле были обязательствами, которые могли взорваться и поглотить государственные фонды, вроде Pacman. Например, 15 сентября 2008 года AIG заявила, что ей недостает 20 млрд долл. На следующий день ее требующие покрытия убытки выросли до приблизительно 89 млрд. Чуть позже компания без широкой огласки получила еще один денежный транш, в результате чего общий объем выделенных ей средств составил 150 млрд долл. Еще позже эта сумма выросла до 180 млрд. Когда правительство получило в свое распоряжение AIG (аккумулировав чуть меньше 80% акций), оно, возможно, и стало обладателем некоторых еще остававшихся у этой страховой компании активов, но обязательств оно при этом получило куда больше. Первоначальное предложение Полсона оказалось полностью дискредитированным, что стало очевидно в тот момент, когда возникли трудности по определению цен выкупа тысяч отдельных активов. На цены токсичных активов, устанавливаемые через прозрачный механизм аукциона, несомненно, оказывалось давление со стороны тех, кто не хотел переплачивать банкам. Вскоре, однако, стало ясно, что акционирование тысяч отдельных категорий активов является кошмарным вариантом. Существенное значение в этом процессе имеет время, а при выбранном варианте ничего не могло быть сделано быстро. Кроме того, если аукцион проводится справедливо, цены не могут быть очень высокими, в результате чего банки остаются с большой дырой в своем балансе. После продолжавшегося в течение нескольких недель яростного отстаивания своего предложения Полсон в середине октября 2008 года вдруг отказался от него и перешел к другому плану. Его следующим предложением стало «вливание капитала». Выдвигалось несколько причин, обосновывавших необходимость обеспечения того, чтобы у банков было больше собственных средств, необходимых для рекапитализации. Одним из аргументов служила надежда на то, что в этом случае банки смогут активнее заниматься кредитованием. Еще одной причиной был урок 1980-х годов: банки с недостаточным капиталом создают риск для экономики. Три десятилетия назад ссудо-сберегательные ассоциации столкнулись с проблемой, похожей на ту, которая серьезно беспокоит банки сегодня. Когда в конце 1970-х и в начале 1980-х годов процентные ставки были резко подняты для борьбы с инфляцией, стоимость заложенных активов, имевшихся у ссудо-сберегательных банков, очень сильно снизилась. Но банки финансировали эти ипотечные кредиты за счет депозитных средств. В новых условиях суммы, которые они были должны вкладчикам, остались прежними, а стоимость их активов значительно снизилась, из-за чего ссудо-сберегательные ассоциации фактически оказались банкротами. Однако правила бухгалтерского учета позволяли им отодвинуть день расплаты. Ссудосберегательным ассоциациям не нужно было учитывать новую стоимость заложенных активов, то есть осуществлять списания с учетом рыночных реалий. Но им пришлось установить для своих вкладчиков более высокие процентные ставки, чем те, по которым им платили получатели их ипотечных кредитов. В результате эти ассоциации столкнулись с серьезной проблемой, связанной с нехваткой наличных средств. Некоторые из них пытались решить проблему с наличностью за счет расширения своего бизнеса, то есть прибегнуть к разновидности финансовой пирамиды Понци, при применении которой выплаты по предыдущим депозитам осуществляются за счет новых вкладов. До тех пор пока никого это не тревожило, все было хорошо. Президент Рейган помогал им в проведении такой политики, еще более смягчая стандарты бухгалтерского учета, что позволяло им опираться и на свои неосязаемые активы, а это в свою очередь делало более привлекательными перспективы их будущих прибылей. Кроме того, власти прибегали и к ослаблению регулирующих правил. Сберегательно-кредитные учреждения на самом деле были похожи на зомби — будучи по сути мертвыми банками, они продолжали свою деятельность среди живых. У таких зомби был стимул участвовать в том, что профессор Эд Кейн из Boston College называет «азартной игрой в воскрешение»20. Если они будут вести себя разумно, у них нет никакой возможности вылезти из той ямы, которую они сами себе выкопали, но если они пойдут на большие риски и их авантюры в конечном счете окажутся успешными, они смогут вновь вернуться в число платежеспособных. Если же их авантюры не сработают, это уже не будет иметь значения. 21 Они просто не смогут быть еще более мертвыми, чем они уже были . Разрешение банкам- зомби продолжать свое существование вкупе с ослаблением регулирующих правил, позволяющим им брать на себя более крупные риски, привело к тому, что в конечном итоге расходы на преодоление того хаоса, в котором оказалась вся финансовая система, стали еще более значительными. (Существует тонкая грань, отделяющая «азартные игры» или взятие па себя чрезмерных рисков от мошенничества, и потому не случайно, что 1980-е годы один банковский скандал следовал за другим. Поэтому, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что в условиях нынешнего кризиса мы снова видим, как участники этого рынка активно идут на чрезмерный риск и прибегают к мошенничеству.) Сторонники предложения об инъекции капитала (включая и меня) исходили из ложного предположения о том, что при его реализации все будет сделано правильно: налогоплательщики получат справедливую цену за предоставленный капитал, а над банками будет установлен надлежащий контроль. Наличные вливались в банки для обеспечения их защиты, и, когда им требовалось больше денег, они их получали. В ответ на это налогоплательщики получили привилегированные акции и несколько варрантов (прав на покупку акций), но, как потом оказалось, при проведении этой сделки их обманули. Когда мы сравнили условия, предоставленные американским налогоплательщикам, с теми, что были предоставлены Уоррену Баффету почти в то же время при совершении им сделки с 23 Goldman Sachs , или с условиями, на которых британское правительство выделяло средства своим банкам, стало ясно, что американских налогоплательщиков обманули. Если бы те люди, которые вели переговоры якобы от имени простых американцев, занимались подготовкой аналогичной сделки на Уолл-стрит, они, несомненно, выторговали бы для себя гораздо более выгодные условия. Еще хуже было то, что даже когда налогоплательщики стали основными «владельцами» некоторых банков, Министерство финансов Буша (а потом и Обамы) отказалось осуществлять какой-либо контроль над фактически совершенной сделкой24. Американские налогоплательщики выложили сотни миллиардов долларов и при этом даже не получили права знать, на что тратятся их деньги, не говоря уже о получении права как-то влиять на то, что банки будут делать с их деньгами. Такое положение дел очень сильно отличается от одновременно проводимых действий по спасению банков в Великобритании, где, по крайней мере, была создана видимость отчетности: прежнее руководство банков, получивших государственную помощь, было уволено, были установлены ограничения на выплату дивидендов и вознаграждений, и заработали системы, предназначенные для восстановления рынка кредитования . И совсем по-другому дело обстояло в США: американские банки продолжали выплачивать дивиденды и бонусы и при этом даже не делали вид, что собираются возобновить кредитование. «Выдавать больше кредитов? — начал с вопроса Джон Хоуп- третий, председатель Whitney National Bank из Ныо-Орлеана, обращаясь к большому числу аналитиков Уолл-стрит в начале 2009 года. — Нет, мы вовсе не собираемся менять нашу бизнес-модель или нашу кредитную политику только для того, чтобы удовлетворить потребности государственного сектора, хотя они считают, что мы должны выдавать больше 26 кредитов» . Уолл-стрит продолжала оказывать давление на политиков, стараясь добиться для себя все более и более благоприятных условий, в результате чего вероятность, что налогоплательщики получат адекватную компенсацию за возложенные на них риски, становилась все более и более призрачной, и ситуация, скорее всего, не изменится даже в том случае, если некоторым банкам все же удастся вернуть все то, что они получили. Одним из преимуществ, которые возникли после того, как Полсон нагло потребовал карт-бланш по расходованию 700 млрд долл., предназначенных для Уоллстрит, стало учреждение Конгрессом независимой комиссии по надзору, которая продемонстрировала, насколько плохими для американских налогоплательщиков оказались сделки, связанные со спасением банков. По результатам проведения первого раунда чрезвычайных мер по спасению банков налогоплательщики на тот момент получили обратно ценных бумаг только на 66 центов на каждый доллар, предоставленный ими банкам. Но при проведении последующих сделок, особенно с Citibank и AIG, условия оказались еще хуже: всего 41 цент на каждый 27 предоставленный доллар . В марте 2009 года Бюджетное управление Конгресса (СВО), беспристрастная служба, которая должна предоставлять независимые оценки эффективности реализации государственных программ, выдала заключение, согласно которому реальная стоимость программы TARP, на реализацию которой было потрачено 700 млрд долл., составила 356 млрд долл.28 Другими словами, степень окупаемости этой правительственной программы составила менее 50 центов на вложенный доллар. И нет никакой надежды на получение какой-либо компенсации за взятые риски. В июне 2009 года при более тщательном изучении первоначальных расходов по программе TARP в размере 369 млрд долл. СВО пришло к выводу, что размер потерь по этому направлению составил более 159 29 млрд долл. В целом проведение операции по спасению банков проходило в атмосфере отъявленного лицемерия. Банки (и регулирующие органы, позволившие возникнуть требующей решения проблеме) пытались делать вид, что кризис был лишь вопросом доверия и отсутствия ликвидности. Недостаток ликвидности в их трактовке означал, что им никто не был готов предоставлять займы. Банки хотели всех убедить, что они вовсе не принимали неправильных решений, что они были действительно платежеспособными и что истинная стоимость их активов выше стоимости их обязательств. Но, хотя каждый из них считал себя «белым и пушистым», он одновременно соглашался с тем, что положение дел в других банках совсем иное и именно это является причиной высыхания рынка межбанковского кредитования. Проблема с американскими банками была вызвана не только отсутствием ликвидности. Годы безрассудного поведения, в том числе массовая вы дача плохих займов и участие в очень рискованных сделках с деривативами, привели к тому, что некоторые, а может быть, и многие представители этой отрасли фактически стали банкротами. Годы, посвященные запутыванию бухгалтерской отчетности и разработке сложных продуктов, предназначенных для введения в заблуждение регуляторов и инвесторов, в конце концов сделали свое дело: теперь банки даже не знали, как на самом деле должен выглядеть их балансовый отчет. Если они не знали, были ли на самом деле платежеспособны они сами, как они могли быть уверены в платежеспособности своих потенциальных заемщиков? К сожалению, доверие нельзя восстановить, только выступая с речами, в которых выражается уверенность в силе американской экономики. Повторные заявления, например, администрации Буша и банков о том, что у экономики страны прочный фундамент, который подкрепляют непоколебимые базовые принципы, тут же опровергались периодически появляющимися плохими новостями. Слова политиков и банкиров просто не заслуживали доверия. Все внимание было направлено на реальные действия, а действия ФРС и Казначейства приводили лишь к дальнейшему подрыву доверия. В октябре 2009 года Международный валютный фонд сообщил, что глобальные потери в банковском секторе составили 3,6 трлн долл.31 Банки признали убытки на гораздо меньшую сумму. Все остальное — это что-то вроде темной материи. Все знают, что она имеется в системе, но никто не знает, где именно она находится. Когда план Полсона провалился (не удалось ни возобновить кредитование, ни восстановить доверие к банкам), администрация Обамы напряженно думала над тем, чем его можно было бы заменить. После активной работы над этим вопросом, которая продолжалась несколько недель, в марте 2009 года администрация Обамы объявила о новой программе, Программе общественных и частных инвестиций (Public Private Investment Program, PPIP), на которую выделялось от 75 до 100 млрд долл. из программы TARP, а также привлекался капитал частных инвесторов. Эти средства планировалось направить на выкуп у банков 32 токсичных активов . Выбранные в названии программы слова вводили в заблуждение: она подавалась как партнерство, но нормальных партнерских отношений не предусматривалось. Планировалось, что правительство вложит до 92% всех денег, но получит при этом только половину прибыли и понесет почти все убытки. Правительство выдаст в виде кредитов частному сектору (хедж-фондам, инвестиционным фондам и даже, вот ведь как шутит судьба, тем банкам, которые могут покупать активы друг у друга)33 большую часть денег, выделенных на эту программу; эти кредиты будут выданы без права регресса и обеспечены лишь тем, что на них будет куплено. Если заложенная цепная бумага или ипотечный залог окажется более дешевым, чем занятая сумма, заемщик окажется несостоятельным, и тогда любые возникшие убытки должно будет компенсировать правительство, а не частные инвесторы. По сути, команда Обамы в конце концов остановилась на немного измененной версии того самого варианта, который первоначально получил неофициальное название «наличные за хлам». Это было похоже на то, как если бы правительство решило воспользоваться услугами частной компании, занимающейся транспортировкой мусора, которая покупает мусор валом, сортирует его, выбирает из него какие-то ценные составляющие, а остальное передает для переработки налогоплательщикам. Причем эта программа была разработана так, что сборщики мусора получали огромные прибыли, и поэтому за право стать такими «мусорщиками» разрешили конкурировать лишь избранным членам клуба Уолл-стрит, которые прошли тщательный отбор Министерства финансов. Можно с уверенностью утверждать, что эти финансисты, которые так успешно занимались выжиманием денег из экономики, не собираются выполнять обязанности «мусорщиков» на безвозмездной основе, руководствуясь исключительно чувством гражданского долга. Администрация пыталась утверждать, что РР1Р необходима для обеспечения ликвидности на рынке. Недостаточная ликвидность, как заявляли ее представители, приводила к снижению стоимости активов и искусственному ухудшению балансовых отчетов банков. Главной проблемой, однако, была вовсе не нехватка ликвидности. Если бы это было так, то сработала бы гораздо более простая программа: было бы достаточно предоставить только денежные средства, но не гарантии по кредитам. Главное заключается в том, что в период надувания пузыря банки выдавали плохие кредиты и использовали большое кредитное плечо. Они потеряли свой капитал, и этот капитал надо было заменить новым. Администрация попыталась сделать вид, что в основе ее плана лежало предоставление рынку возможности самостоятельно определять цены банковских «:токсичных активов», в том числе неоплаченных кредитов на покупку домов и ценных бумаг, основанных на таких кредитах, когда партнерство скупало эти активы. Для решения задачи установления цены была использована магия рынка. Но на самом деле рынок в этом случае устанавливал цены не самих «токсичных» активов, а опционов на них, причем чаще всего на основе односторонних рыночных заявок. Частное партнерство получило существенную выгоду от сделок с хорошими ипотечными кредитами, а вот убытки по плохим ипотечным кредитам, по существу, были переданы правительству. Рассмотрим актив, который с вероятностью 50 на 50 в течение года либо поднимется в цене до 200 долл., либо не будет стоить ничего. Текущая средняя стоимость этого актива составляет 100 долл. Если не учитывать комиссионных расходов, именно за эту цену он продавался бы на конкурентном рынке. То есть именно столько этот актив стоит. Предположим, что одно из частно-государственных партнерств, которые Министерство финансов пообещало создать, готово заплатить за этот актив 150 долл. Это на 50% выше его истинной стоимости, поэтому банк будет более чем удовлетворен, если у него купят этот актив за такие деньги. При совершении этой сделки частный партнер выкладывает 12 долл., а правительство — остальные 92% стоимости: 12 долл. в виде капитала и 126 долл. в виде гарантированного займа. Если через год окажется, что реальная стоимость данного актива равна нулю, частный партнер потеряет 12 долл., а правительство — 138 долл. Если же истинная стоимость окажется равной 200 долл., правительство и частный партнер разделят между собой поровну те 74 долл., которые остались после погашения кредита в 126 долл. При реализации такого оптимистического сценария частный партнер более чем утроит свой двенадцатидолларовый вклад, а налогоплательщики, рисковавшие 138 долл., получат за это лишь 37 долл. Что еще хуже, здесь возникают широкие возможности для ведения игры. Предположим, банк покупает собственные активы за 300 долл. (администрация не исключила возможности создания партнерства с банками), выложив за это 24 долл. При неудачном исходе банк теряет 24 долл. своих партнерских инвестиций, но при этом сохраняет активы, приобретенные за 300 долл. При удачном развитии событий активы по-прежнему стоят всего 200 долл., так что и на этот раз убытки возлагаются на правительство, за исключением полученных им 24 долл. Другими словами, мы видим, что банк чудесным образом превращает рискованные активы, истинная стоимость которых составляет 100 долл., в безопасный для него актив, стоящий теперь чистых 276 долл. Разницу между этими суммами составляют убытки, понесенные правительством; в среднем при совершении таких сделок они теряют 176 долл. Когда разбрасывается так много денег, возникает много возможностей для сделок, например, можно выделить долю и хедж-фондам. Не надо быть жадным. Но американцы могут потерять даже больше, чем показывают эти расчеты. Это может произойти из-за эффекта так называемого неблагоприятного выбора. Банкам надо выбрать, какие кредиты и ценные бумаги они хотят продать. Конечно, они хотят избавиться от самых плохих активов, особенно тех, которые, как они считают, рынок переоценивает (и, следо вательно, готов заплатить за них больше, чем они стоят на самом деле). Но рынок, скорее всего, выяснит, каким на самом деле является реальное положение дел, в результате чего те цены, которые рынок готов был платить за эти активы, снизятся. Преодолеть действие этого «неблагоприятного выбора» может помочь только правительство, если оно согласится взять на себя достаточный объем убытков. Когда правительство действует таким образом, рынку все равно, мошенничают банки при продаже самых паршивых активов или не делают этого. Во-первых, банкирам и их потенциальным партнерам (хедж-фондам и другим финансовым компаниям) эта идея очень понравилась. Банки могут продавать только те активы, которые хотят продать, и при этом они не могут ничего потерять. Частные партнеры заработают на этом кучу денег, особенно если правительство установит небольшую плату за предоставление гарантии. Понравилась эта идея и политикам: когда придет время платить по счетам, их, скорее всего, уже не будет в Вашингтоне. Однако у этого подхода есть одна проблема: в течение ряда лет никто не будет знать, как реализация этой программы в конечном счете повлияет на балансовый отчет правительства. Однако в конце концов многие банки и частные партнеры разочаровались в этом предложении. Их беспокоило, что, если они заработают слишком много денег, чиновники и общественность не позволят им унести эту прибыль и найдут какой-нибудь способ, чтобы заставить их поделиться. По крайней мере участники программы знали, что они обязательно будут являться объектом пристального внимания со стороны Конгресса, как и те, кто получил деньги по программе ТАPR. Когда правила бухгалтерского учета были изменены так, чтобы позволить банкам не списывать со своих счетов обесценившееся активы, и это обеспечило им возможность делать вид, что токсичные ипотечные кредиты также хороши, как и золото, привлекательность рассматриваемого здесь предложения уменьшилась еще больше: даже если бы банки получили за свои активы больше, чем те стоили на самом деле, им все же пришлось бы признать убытки, что привело бы к необходимости поиска дополнительного капитала. Поэтому они предпочли отложить час расплаты. Тем не менее некоторые участники финансовых рынков считали, что предложенная программа обеспечивает им тройной выигрыш. На самом деле это был вариант, при котором двое участников выигрывали, а один нес убытки: банки и инвесторы при любом раскладе оставались в выигрыше, а налогоплательщики — в проигрыше. Вот что по этому поводу написал мне менеджер одного из хедж-фондов: «Для налогоплательщиков это ужасная сделка, но я собираюсь добиться, чтобы мои клиенты получили от нее максимальную пользу». С учетом перечисленных недостатков возникает очевидный вопрос: что же привлекло администрацию в этой стратегии? PPIP была своеобразной «машиной Руба Голдберга»*, которые так любит громоздить Уолл-стрит. Их целью было использование хорошо продуманного, сложного и непрозрачного варианта, позволяющего осуществить масштабный перелив капитала на финансовых рынках. Если бы этот проект удалось реализовать, администрации, возможно, не пришлось бы больше просить Конгресс о выделении дополнительных денег для помощи банкам, а также прибегать к такому методу, как опекунство. Но в течение многих месяцев, на протяжении которых шло обсуждение и продвижение этого предложения, все складывалось не так, как рассчитывала администрация. Поэтому через несколько месяцев программа, предназначавшаяся для операций с кредитами, «доставшимися в наследство», как и многие другие предложения этого рода, оказалась забытой, а программа, предусматривавшая совершение операций с «доставшимися в наследство» ценными бумагами, была в значительной степени сокращена. Наиболее вероятно, что за получение всех ограниченных выгод по программе PPIP придется заплатить высокую цену. Деньги, которые с большей пользой могли бы быть переданы банкам, отправятся частным партнерам, то есть частные услуги по удалению мусора обойдутся нам 34 слишком дорого . Почему планы спасения обречены на неудачу Невероятно дорогие акции спасения не смогли добиться одной из своих главных целей — перезапустить механизм кредитования35. Сущность этой и других неудач программы объясняется несколькими элементарными экономическими принципами. Первый из них касается сохранения материи. Когда правительство выкупает токсичные активы, убытки, связанные с ними, никуда не исчезают. Они не исчезают и тогда, когда правительство страхует потери, как, например, в случае с Citibank. Они лишь перешли с баланса Citibank на баланс правительства. Это означает, что фактическое сражение в этой области касается распределения: кто будет нести убытки? Будут ли они перенесены с финансового сектора на общество? В игре с нулевой суммой, когда выигрыш одной стороны достигается за счет другой, более выгодная сделка для акционеров и держателей долговых обязательств банков является одновременно) более плохой для налогоплательщиков. Ключевая проблема с про граммами, которые используются для скупки токсичных активов банков, как по отдельности, так и оптом, очевидна: если платить слишком много, правительство понесет огромные убытки, если платить слишком мало, в балансовом отчете банков останутся огромные дыры. Обсуждение токсичных активов дополнительно осложнялось метафорами, которые использовались для их описания. Правительство должно было «вычистить» балансы банков от «мусора», для чего им надо было помочь избавиться от токсичных активов. Это словосочетание заставляло предполагать, что токсичные ипотечные кредиты — это что-то вроде гнилого яблока: если его оставить в корзине, от него заразятся лежащие рядом другие фрукты. Но на самом деле токсичный актив — это всего лишь актив, по которому банк понес убытки, и никакой инфекционной болезнью он не заражен. Рекомендации о том, кто должен платить за вред, можно получить, если руководствоваться принципом, заимствованным из экономики окружающей среды, который называется «платит загрязнитель», и здесь речь идет не только о справедливости, но и об эффективности. Американские банки загрязнили глобальную экономику токсичными отходами, и это вопрос справедливости и эффективности, а также необходимости соблюдения правил игры, в соответствии с которыми следует заставить эти банки заплатить, сейчас или позже, цену восстановления; вполне вероятно, эта плата может быть установлена в виде налогов. Уже не первый раз американские банки требуют, чтобы их спасали. Понятно, что фактически огромные субсидии этому сектору предоставляются за счет других секторов экономики. Введение налогов для банков (как и налогообложение любых «вредных» экстерналий) может, с одной стороны, генерировать доходы, а с другой — одновременно повысить экономическую эффективность; гораздо целесообразнее вводить такие налоги, чем облагать налогами такие хорошие вещи, как сбережения или трудовые доходы. К тому же такие налоги достаточно легко разработать. Банки утверждают, что обременение их такими расходами нанесет ущерб их способности привлекать частный капитал и восстановлению финансовой системы до здорового состояния. Другими словами, они вновь прибегли к тактике запугивания, заявляя, что даже обсуждение подобной возможности является вредным для экономики. Но на самом деле вовсе не обременение банков такими расходами наносит вред экономике. Кроме того, если правительство должно заниматься временным дополнительным финансированием по той причине, что частный сектор не желает этого делать, будет не так уж и страшно, если правительство потребует при этом адекватную плату (в виде облигаций или акций) в счет будущего капитала банков. Всем этим приходится заниматься потому, что частные инвесторы не проделали должным образом свою работу по достижению необходимой дисциплины. Но в конечном счете экономика восстановится, после чего эти активы скорее всего принесут хорошую прибыль. Перемещение убытков в экономике может быть сродни игре с нулевой суммой, но, если оно не осуществляется правильно, эта игра может превратиться в игру с отрицательной суммой, то есть приводить к сокращению общественного богатства. Это происходит в том случае, когда убытки налогоплательщиков превышают выгоды, получаемые акционерами банков. Здесь много значат стимулы, о чем уже неоднократно говорилось выше. Акции спасения неизбежно искажают действующие стимулы. Кредиторы, зная, что их, скорее всего, спасут и что им не придется в полной мере отвечать за свои ошибки, осуществляют оценку кредитов спустя рукава и предоставляют займы с повышенным уровнем риска. В этом проявляется проблема морального риска, о которой уже не раз упоминалось в этой книге. Опасения того, что каждая акция спасения повышает вероятность возникновения потребности в следующей порции помощи, похоже, подтвердились, и теперь у нас появилась своего рода «мать», без которой не обходится ни одна спасательная операция. Усилению негатива способствует и то, как именно правительство проводило эти акции спасения; часто его действия приводили лишь к ухудшению ситуации. Например, у банка (допустим, у Citibank), имеющего убытки, которые застрахованы правительством, мало стимулов для пересмотра своей политики выдачи ипотечных кредитов. Если он откладывает решение этой проблемы, остается шанс, хотя, нужно признать, довольно призрачный, что стоимость ипотечных залогов восстановится и что в конце концов банк все же получит прибыль. А если из-за этой задержки убытки только возрастут, все связанные с ними расходы возьмет на себя правительство. Неспособность уделить должное внимание стимулированию оказалась дорогостоящей и по другой причине. У банков и их служащих были стимулы принимать государственные средства и за счет них выплачивать максимально возможные дивиденды и бонусы. Конечно, они знали, что эти деньги предназначены для рекапитализации банков и восстановления рынка кредитования; налогоплательщики занимались спасением банков вовсе не из-за любви к банкирам. Знали они и о том, что расходование государственных денег на бонусы приведет к ослаблению банков и вызовет гнев общественности. Но, как давно известно, лучше синица в руках, чем журавль в небе; они знали, что вероятность того, что их банк не выживет, была очень и очень незначительной. Их личные интересы не совпадали не только с интересами экономики в целом, но и с интересами все более важного «спонсора», американского налогоплательщика. Однако администрации и Буша, и Обамы решили проигнорировать этот конфликт интересов и практически не контролировали использование выделенных денег. В экономике существует еще один ключевой принцип: ориентация на будущее: что прошло, то прошло. Вместо попыток сохранить существующие банки, которые очень наглядно продемонстрировали свою некомпетентность, правительство могло бы выделить 700 млрд долл. нескольким здоровым и хорошо управляемым банкам или использовать эти деньги для создания нескольких новых банков. При скромном кредитном плече 12 к 1 это обеспечило бы выдачу новых кредитов в 8,4 трлн долл. — более чем достаточная сумма для удовлетворения потребностей экономики. Даже если администрация не сделала бы чего-то столь впечатляющего, она могла бы использовать часть средств для создания новых механизмов кредитования, а другую часть направить на покрытие некоторой неопределенности в вопросе создания новых кредитов, чего можно было бы добиться через предоставление частичных гарантий. Вполне оправданной тактикой было бы согласование частичных гарантий с экономическими условиями и предоставление более масштабной помощи в том случае, если экономика оставалась бы в состоянии рецессии. То есть разумно было бы исходить из того, что фирму, оказавшуюся в трудном положении, винить за это нельзя36. Ориентированная на будущее инновационная стратегия привела бы к более масштабному кредитованию, осуществляемому с более низкими ставками для населения. Этим она отличалась бы от стратегии, направленной либо на скупку существующих плохих активов, либо на выдачу все больших сумм банкам, доказавшим свою некомпетентность при оценке рисков и кредитов, в надежде, что эти банки возобновят кредитование, и с молитвами о том, что после кризиса они будут подходить к выполнению своих функций более ответственно, чем до кризиса. Еще один принцип аналогичен тому, о котором я говорил в главе 3 при обсуждении вопроса о разработке стимулов: деньги должны быть направлены туда, где они будут наилучшим образом стимулировать экономику. Если у правительства не было бы бюджетных ограничений, оно могло бы безрассудно вливать деньги в банки. В этом случае задача рекапитализации банков была бы простой. В условиях ограниченности средств каждый хочет убедиться, что потраченный доллар потрачен хорошо. Одна из причин, по которым программа ТАRP не привела к увеличению масштабов кредитования, на что так надеялись ее разработчики, заключается в том, что правительство выделяло много денег крупным банкам, а эти организации несколько лет назад в значительной степени перестали считать своей главной функцией кредитование малого и среднего бизнеса. Если ставилась цель поощрять создание новых рабочих мест или хотя бы сохранять имеющиеся, мы бы хотели, чтобы больший объем кредитов был доступен для компаний, создающих большую часть этих самых рабочих мест. Если мы хотели, чтобы больше кредитов выдавалось малым и средним предприятиям, мы должны были бы направлять деньги в небольшие и муниципальные банки. Вместо этого правительство щедро выделяло деньги крупным финансовым институтам, которые совершили крупнейшие ошибки, а некоторые из них либо вообще не занимались кредитованием, либо делали это в очень ограниченных масштабах. Особенно неразумным в этом отношении было спасение АЮ. Существовали опасения, что если не спасти АЮ, возникнут проблемы с некоторыми из фирм, которым эта страховая компания продала кредитные дефолтные свопы, служившие своеобразными страховыми полисами на случай банкротства той или иной корпорации. Однако вливание денег в АЮ было плохим способом для перекачки средств туда, где их наличие существенно повлияло бы на ситуацию. Обе администрации сделали ставку на экономику «просачивания вниз», суть которой проста: вливайте побольше денег в АЮ, и некоторая их часть окажется внизу, там, где они необходимы. Может быть, это и произойдет, но это очень дорогостоящий способ решения проблемы37. Кроме того, существовали и другие опасения, например по поводу того, что если правительство не станет спасать всех кредиторов, то некоторые страховые и пенсионные фонды понесут значительные убытки38. Претенденты на государственную помощь выдвигали подобные аргументы, чтобы войти в категорию «общественно значимых» финансовых учреждений. Деньги, которые путем «просачивания» могли дойти до этих потребителей, можно было бы использовать гораздо эффективнее, например для укрепления системы социального обеспечения. Кто для нас важнее: те люди, с которыми мы заключили социальный контракт, или те, кто принимал плохие инвестиционные решения? Если нам необходимо спасать пенсионные фонды и страховые компании, то мы должны делать именно это, напрямую, в том варианте, когда каждый доллар государственных денег идет сразу и непосредственно тому получателю, который в нем больше всего нуждается. Нет никакого смысла выделять 20 долл. на спасение инвесторов таким образом, чтобы из этих денег лишь один доллар дошел, может быть, до пенсионного фонда, который без этой помощи может оказаться в беде. Последний принцип, которым должны были бы руководствоваться органы власти при проведении акций спасения, также похож на тот, который используется для разработки хорошо продуманных стимулов: меры по спасению должны помочь реструктурировать финансовую систему таким образом, чтобы она лучше выполняла те функции, ради которых она, как считается, и была создана. Я неоднократно отмечал, что осуществленные акции спасения не смогли решить эту задачу: деньги в непропорционально больших долях пошли не тем частям финансовой системы, которые способствуют развитию, скажем, идут на создание новых предприятий и па расширение малого и среднего бизнеса. Я также подчеркивал, что акции спасения были проведены таким образом, чтобы еще более усилить значимость финансового сектора, из-за чего проблема финансовых институтов, «слишком крупных, чтобы позволить им рухнуть», стала еще более острой. Эти действия по спасению, как и аналогичные акции, проведенные в 1980-х, 1990-х и в первые годы этого десятилетия, были восприняты банками как сигнал о том, что они могут не беспокоиться о плохих кредитах, поскольку ответственность за них в конечном счете возьмет на себя правительство. Меры по спасению приводят к результату, противоположному тому, чего следовало бы добиться, — достижению должной дисциплины в действиях банков, вознаграждению тех, кто вел себя разумно, и позволению потерпеть крах тем, кто действовал слишком рискованно. На деле же самые ценные подарки от правительства получили те самые банки, которые хуже всего управляли рисками. Под лозунгами о необходимости поддержания свободной рыночной экономики правительство способствовало возникновению ситуации, совершенно нетипичной для истинного рынка. Хотя администрации Обамы удалось избежать варианта опекунства, то, что она сделала фактически, было намного хуже национализации: на свет явились эрзац- капитализм, приватизация доходов и социализация убытков. Ситуация усугублялась еще и негативным общественным восприятием мер, предпринимаемых правительством. Простые граждане считали, что пакеты государственной помощи распределялись «несправедливо»: были излишне щедрыми по отношению к банкирам и непомерно дорогостоящими для обычных граждан. Утверждение о том, что в основе данного кризиса лежит утрата доверия к финансовой системе, получило широкую поддержку. Конечно, неспособность правительства соблюсти справедливость при осуществлении своих акций спасения в значительной мере способствовала снижению доверия к власти. Действия правительства поставили экономику на путь восстановления, но оно будет осуществляться медленнее и труднее, чем нужно. Да, сейчас общее положение дел выглядит гораздо лучше, чем если бы была выбрана противоположная тактика — вообще ничего не делать. Тот курс, возможно, подтолкнул бы нацию к пропасти депрессии. Если ничего плохого не случится — а на горизонте виднеется еще много проблем, в частности в сфере коммерческой недвижимости, — банки постепенно проведут рекапитализацию. В соответствии с нынешней политикой ФРС, настроенной сохранять процентные ставки почти на нулевом уровне, и очень ограниченной конкуренцией в банковской сфере банки могут получить огромную прибыль за счет установления высоких процентных станок даже при ограниченном объеме выдаваемых кредитов. Но такие пропеты будут мешать производственным компаниям заниматься наращиванием бизнеса и, соответственно, увеличивать количество рабочих мест. Существует и оптимистический сценарий, при котором рекапитализация произойдет быстрее, чем накопятся неприятности. Словом, нам придется действовать по ситуации, лавируя в создавшейся довольно непредсказуемой ситуации. Федеральная резервная система Никакое обсуждение мер по финансовому спасению не будет полным, если не упомянуть о Федеральной резервной системе. Она выступала в качестве партнера при проведении большинства спасательных акций, которые я только что описал. Чтобы спасти банкиров и их акционеров, а также в целях стимулирования экономики Соединенные Штаты пошли не только на массовые расходы, но и на то, что Федеральная резервная система всего за нескольких месяцев более чем удвоила показатели своего балансового отчета (это мера ее активности в области кредитования), с 942 млрд долл. в начале сентября 2008 года до 2,2 39 трлн долл. в начале декабря 2008 года . По мере развития кризиса Алан Гринспен перешел из категории героя — человека, сумевшего добиться «Великой умеренности», долгого периода почти стабильного роста, наблюдавшегося в течение 18 лет его пребывания на должности председателя ФРС, — в злодея. В отношении Бена Бер- нанке, его преемника, общественное мнение было более мягким. В августе 2009 года, когда президент Обама объявил, что оставит Бернанке на второй срок на должности председателя ФРС, он тем самым подчеркнул значительную роль, которую сыграл Бернанке в ходе спасения финансовой системы, находившейся на грани краха. Неудивительно, что президент никак не отметил роль Бернанке в том, что довело финансовую систему до этой грани. Как уже говорилось в главе 1, Бернанке сохранил надувавшийся пузырь. «Пут-опцион Гринспена», сущность которого заключалась в том, что, как уверял глава ФРС, если что-нибудь пойдет не так, как надо, ФРС спасет рынок, был заменен «путом Бернанке». Уверения Гринспена внесли свой вклад в надувание пузыря и в готовность людей пойти на чрезмерные риски. А когда пузырь лопнул, Бернанке пришлось выполнять данные обещания. При первых признаках проблем, которые появились летом 2007 года, Федеральная резервная система и Европейский центральный банк в значительной степени увеличили ликвидность на рынке: в течение первых двух недель августа ЕЦБ осуществил вливания в размере около 274 млрд долл., а ФРС и начале августа 2007 года добавила З8 млрд долл.4" Затем Федеральная резервная система также принимала активное участие в последующих спасательных акциях. Она расширила границы своей роли «кредитора последней инстанции» и включила в число получателей государственной помощи инвестиционные банки41. В сущности, ФРС не сделала ничего, чтобы не допустить принятия этими банками более высоких рисков, дабы предотвратить возникновение сложной ситуации в этом секторе, поскольку исходила из того, что эти банки не оказывают никакого системного влияния. Но, когда запахло жареным, ФРС недолго колебалась, решая вопрос, следует ли ей выделять миллиарды долларов из денег налогоплательщиков па покрытие убытков по рискованным операциям инвестиционных банков4-. (Если ФРС считала, что у нее не было достаточных полномочий для регулирования деятельности инвестиционных банков, то при признании наличия системного влияния этих институтов ей следовало бы обратиться к Конгрессу и попросить необходимые для осуществления такого регулирования полномочия. Однако ее нежелание выступить с таким обращением не вызывает удивления: для ФРС характерно пристрастие к философии дерегулирования.) Традиционно ФРС покупает и продает казначейские векселя, краткосрочные государственные облигации. Когда она покупает облигации, это приводит к вливанию денег в экономику, что обычно приводит к снижению процентных ставок. Когда она продает облигации, происходит обратное. Не существует никакого риска, что облигации будут распродаваться плохо: пх надежность гарантирована правительством США. Федеральная резерв- пая система также выдает кредиты непосредственно банкам: предоставляя им деньги, она позволяет им кредитовать других. Но, когда ФРС кредитует банк, она обычно требует залог — казначейские векселя. В то же время Федеральная резервная система не является банком в обычном смысле: она не может оценивать платежеспособность, хотя как банковский регулятор она должна заставлять банки поддерживать размер собственного капитала на определенном уровне и закрывать те из них, для которых существует риск невозврата депозитов вкладчикам. ФРС называют «кредитором последней инстанции», потому что в тех случаях, когда банкам, которые являются платежеспособными, не хватает ликвидности, выручить их может только ФРС. По мере развития кризиса ФРС заполняла рынок ликвидностью. Поступая таким образом, она опустила процентные ставки до нуля. Она стремилась не допустить ухудшения положения дел и добиться того, чтобы финансовая система не рухнула. Но, и это неудивительно, более низкие процентные ставки не запустили процесс возрождения экономики. Компании не собирались начинать инвестировать только потому, что у них появи лась возможность получить дешевые деньги. При этом возникла еще одна проблема: предоставление банкам огромной государственной помощи не привело к оживлению их кредиторской деятельности. Они просто держали полученные деньги у себя. Они нуждались 43 в ликвидности и считали, что время для выдачи кредитов еще не настало . Поскольку кредитование оказалось замороженным, ФРС приняла на себя новую роль: она перешла от исполнения роли кредитора последней инстанции к роли кредитора первой инстанции. Крупные компании часто получают большую часть своих средств не от банков, а занимая деньги «на рынке», используя для этого так называемые коммерческие бумаги. Когда и этот рынок обмелел, оказалось, что почтенные гиганты бизнеса, вроде GE, нигде не могли взять взаймы. В некоторых случаях, как в ситуации с GE, это отчасти происходило потому, что данная компания имела подразделение, которое оказалось замешанным в сделках с плохими кредитами. Когда рынок перестал покупать коммерческие бумаги, это стала делать ФРС. Но, поступая таким образом, ФРС перестала быть банкиром для банкиров и стала банкиром для всей страны. При этом не существовало никаких доказательств, подтверждающих, что она что-нибудь знала об оценке рисков: это ведь совсем другой бизнес, в значительной степени отличающийся от того, чем эта организация занималась на протяжении всей своей 94-летней истории. Некоторые действия, предпринятые ФРС для того, чтобы помочь оживить банки, возможно, оказались контрпродуктивными и не способствовали достижению главной на тот момент цели денежно-кредитной политики — возобновления кредитования. Она начала выплачивать проценты по банковским резервам, хранящимся в Федеральной резервной системе — хороший способ сделать ценный подарок банкам, причем сделать это так, чтобы почти никто ничего не заметил. Тем самым ФРС фактически подтолкнула банки к тому, чтобы деньги резервировались, а не выдавались в виде кредитов (Федеральная резервная система сама признала этот факт, когда позже заявила, что они повысили бы проценты, выплачиваемые по резервам, если бы угроза инфляции потребовала бы ослабить кредитование). Неудивительно, что ФРС (при поддержке Министерства финансов) попыталась снова запустить рынок ценных бумаг, используя для этого различные программы гарантий и покупки ценных бумаг, такие как программа срочного кредитования под залог обеспеченных активами ценных бумаг (Term Asset-Backed Securities Loan Facility, TALF). Однако все это делалось без должного внимания к базовой проблеме: крах на рынке ценных бумаг отчасти произошел потому, что модели, на основе которых осуществлялась секьюритизация, имели серьезные недостатки. Поскольку для улучшения этих моделей почти ничего не было сделано, мы должны испытывать определенную нервозность и ожидании того, когда эту машину снова запустят в работу . Риск инфляции Сегодня из-за возрастания задолженности США и раздувания балансовых отчетов ФРС по всему миру растет беспокойство по поводу будущего роста инфляции. Премьер-министр Китая открыто выразил тревогу в отношении судьбы приблизительно 1,5 трлн. долл., которые страна предоставила Соединенным Штатам в кредит. Он и граждане его страны не хотят, чтобы эти тяжким трудом заработанные активы потеряли в своей стоимости. У США имеется очевидный стимул — позволить инфляции снизить реальную стоимость долга, и сделать это, по возможности, не резко, с разгоном инфляции до очень высоких уровней, а постепенно, на протяжении 10 лет при умеренной инфляции, скажем, порядка 6% в год. Это привело бы к снижению величины долга на две трети45. Сами Соединенные Штаты у тверждают, что они никогда не пойдут на это, а у банкиров центральных банков, похоже, имеется дополнительный ген, который делает большинство из них очень активными борцами с инфляцией. ФРС заявляет, что они умело управляют экономикой и для предотвращения инфляции понижают ликвидность — настолько, насколько это необходимо. Однако любой специалист, проанализировавший действия ФРС за последние десятилетия, подобной уверенности не разделяет. До тех пор пока уровень безработицы остается высоким, высока угроза как дефляции, так и инфляции. Дефляция представляет собой серьезную угрозу, поскольку, когда заработная плата и цены снижаются, домохозяйства и компании не в состоянии погасить свои долги. Результатом такого положения дел становятся объявления о дефолтах, что приводит к ослаблению банков, а это, в свою очередь, порождает новую спираль движения экономики вниз. ФРС оказалась перед дилеммой. Если она слишком быстро сократит ликвидность и сделает это до того, как восстановление станет явным, экономика может перейти в состояние более глубокого спада. Если же она будет делать это слишком медленно, возникнет реальная угроза инфляции, особенно если учесть величину избыточной ликвидности, закачанной в финансовую систему. Процесс отыскания правильного баланса особенно труден из-за того, что любые последствия кредитно-денежной политики проявляют себя лишь через несколько месяцев, и поэтому политики обычно заявляют, что им приходится действовать еще до того, как рост инфляции становится очевидным. Но это означает, что ФРС должна заранее спрогнозировать, какой будет экономика в будущем. Фактические результаты прогнозирования ФРС и ходе этого кризиса не внушают оптимизма'"'. Но даже если бы ее прогнозы вызывали больше доверия, никто не может знать наверняка, по какому сценарию пойдет процесс восстановления, так как нынешний спад во многих отношениях очень сильно отличается от любого другого спада, который нам доводилось пережить в прошлом. Например, на этот раз ФРС приняла на свой баланс активы более низкого качества. Причина, но которой ФРС обычно занимается сделками с казначейскими векселями, связана с тем, что рынок этих ценных бумаг является высоколиквидным. На нем можно легко покупать и продавать фондовые активы на миллиарды долларов, тем самым закачивая деньги в экономику или выкачивая их из нее. Рынки других активов, которыми пользуется ФРС, не отличаются столь же высокой ликвидностью. ФРС может продавать такие активы (забирая деньги из системы), но, если она сделает это слишком быстро, это приведет к падению рыночных цен, что будет означать большие потери для налогоплательщиков, которые и без того уже находятся в тяжелом финансовом положении. (По состоянию на середину 2009 года ФРС финансировала подавляющее большинство ипотечных кредитов. Ей удалось, как показывают некоторые расчеты, снизить уровень процентных ставок примерно на 0,7% значительнее, чем это удалось бы сделать при применении других вариантов. Это очень важно для поддержания рынка жилья. Но в сентябре 2009 года ФРС объявила, что к концу апреля 2010 года данная программа будет свернута. Это означает, что процентные ставки по ипотечным кредитам, скорее всего, будут расти, и каждый, кто в прошлом выдал ипотечный кредит с фиксированной ставкой, будет нести потери от снижения рыночной стоимости капитала. Узнав об этом, частный сектор предпочел уклониться от предоставления ипотечных кредитов, дабы избежать убытков; фактически финансирование, осуществленное Федеральной резервной системой, в этом случае привело к вытеснению с этого рынка частных банковских учреждений. Даже если ФРС не пыталась бы продать свои ипотечные залоги, рыночная стоимость этих активов снизилась бы, так как с упразднением указанных чрезвычайных мер долгосрочные процентные ставки увеличились, а краткосрочные процентные ставки вернулись к более нормальным уровням . Однако при помощи некоторых приемов ФРС (если бы она хотела это сделать) могла препятствовать кредитованию, не прибегая к продаже заложенного имущества и без признания понесенных убытков. Например, ФРС предлагала платить более высокие проценты по размещенным в этой системе резервам с целью «остудить» кредитный рынок в том случае, если в процессе восстановления там будет наблюдаться «перегрев». Но ФРС практически не пользовалась этим инструментом, поскольку не существуeт способа, позволяющего точно узнать, каким именно будет воздействие увеличения процентных ставок по резервам, скажем, на 2%. Кроме того, такой вариант дорого обходится правительству, особенно в условиях роста бюджетного дефицита. Если бы Федеральная резервная система сделала все так, как надо, она могла бы управлять экономикой, не допуская ни инфляции, ни спада. Но лично я не стал бы на это рассчитывать. Более того, я подозреваю, что риск кризиса выше, чем риск инфляции: в преддверии кризиса ФРС продемонстрировала стремление ориентироваться скорее на интересы Уолл-стрит, нежели на удовлетворение потребностей Мэйн-стрит. То же самое можно сказать о проводимых спасательных операциях. Вполне вероятно, эта приверженность сохранится и в будущем48. Рынки могут помочь с корректировкой, но не обязательно это будет сделано так, чтобы способствовать укреплению стабильности. Если рынки озабочены растущей инфляцией, долгосрочные процентные ставки будут расти, и это будет тормозить экономику как непосредственно, поскольку такие ставки приведут к снижению спроса на долгосрочные инвестиции, так и косвенно, так как банки получат стимул держать у себя долгосрочные государственные облигации, вместо того чтобы выдавать займы49. Но, как уже было показано выше, нет почти никаких оснований считать, что рынок продемонстрирует желаемую реакцию. Более того, из-за этого ФРС еще труднее реагировать на происходящее, ибо для этого ей надо спрогнозировать не только будущие темпы инфляции и ответные действия рынка па эти инфляционные ожидания, но и то, как рынок отреагирует на любые действия, которые предпримет она сама50. Методы, основанные на изучении поведения рынков в прошлом, не могут помочь в получении надежных прогнозов. Нынешние проблемы являются беспрецедентными по своим масштабам, а поскольку участники рынка об этом знают, их реакция на действия правительства может быть разной. В некотором смысле к правительству (к ФРС и Министерству финансов) из частного сектора перешла часть проблемы, связанной с использованием избыточного кредитного плеча. В качестве краткосрочной меры, предпринятой в ответ на кризис, указанный шаг можно признать целесообразным. Однако характерная для всей нынешней экономики проблема чрезмерного кредитного плеча (относительного уровня задолженности) при этом никуда не исчезает. ФРС: ее действия и властные полномочия Центральную роль в любом акте нынешней драмы, начиная от создания кризиса с помощью слабого регулирования и вялого применения приемов денежно-кредитной политики до неспособности эффективно бороться с последствиями лопнувшего пузыря, играет Федеральная резервная система51. Неудачи преследовали ее и в области прогнозирования, и в проводимой ею политике. Большая часть этой главы посвящена последствиям плохо подготовленных спасательных операций, проводившихся после банкротства Lehman. В сложившихся условиях возникает вполне резонный вопрос, как можно объяснить все эти постоянные неудачи? Часть ответа заключена в наличии набора своеобразных идей, включая простую убежденность в том, что рынки всегда работают эффективно, а значит, нет смысла опасаться образования пузырей, равно как нет почти никакой необходимости в регулировании рынков. Другая часть ответа обусловлена тем, почему такие своеобразные идеи оказали столь значительное влияние на характер поведения ФРС. Резкий рост цен активов означал, что на Уолл-стрит происходит своего рода разгульная вечеринка. Простая логика подсказывает, что в подобных случаях ФРС должна выступать на подобных мероприятиях в роли «полицейского», особенно по той простой причине, что за приведение места вечеринки в порядок на следующее утро расплачиваться неизбежно приходится другим, вовсе не тем, кто принимал в ней участие. Но и Гринспен, и Бернанке, председатели ФРС, не хотели выступать в роли блюстителей порядка на этой вечеринке, и поэтому им пришлось придумать ряд ложных аргументов, объясняющих, почему им следует сидеть сложа руки. В качестве таких аргументов использовались, в частности, следующие доводы: никакого пузыря не было; нельзя говорить, что пузырь существует, даже если он есть на самом деле; у ФРС нет инструментов для сдувания пузыря; ФРС в любом случае лучше вмешаться, когда пузырь лопнет, и только после этого заняться наведением порядка. (В главе 9 я объясню, почему каждое из этих утверждений неверно.) Одна из причин, по которой Федеральная резервная система смогла уйти от ответственности и не поплатиться за то, что она сделала, — отсутствие прямой подотчетности Конгрессу или администрации. Ей не надо получать разрешение Конгресса на совершение действий, которые ставят под угрозу сотни миллиардов долларов налогоплательщиков. Обе администрации учитывали этот факт, обращаясь именно к ФРС: они пытались обойти демократические процедуры, так как знали, что многие их планы не получат достаточной поддержки в обществе. Центральные банки по всему миру выступали в защиту доктрины, согласно которой они должны быть независимы от политического процесса. Многим новым независимым развивающимся странам было особенно трудное этим согласиться: им рассказывали, насколько важна демократия, по когда дело доходило до проведения макроэкономической и денежно- кредитной политики и принятия решений, которые оказывают наибольшее влияние на жизнь их народа, им сообщали, что это слишком важный вопрос, чтобы им заниматься в рамках обычных демократических процессов. Обычно в пользу независимости центральных банков выдвигается следующий аргумент: это, мол, способствует повышению «доверия», поскольку независимый центральный банк не будет поддаваться популистским требованиям экспансии, а это, в свою очередь, позволит сдержать инфляцию и стабилизировать экономику. В ходе недавнего кризиса некоторые управляющие независимыми центральными банками не достигли столь же хороших результатов, какими могли похвастать их коллеги, находящиеся в политической зависимости; возможно, это происходило потому, что на вторых ситуация, складывающаяся на финансовых рынках, оказывала меньшее влияние. Бразилия и Индия, где центральные банки не являются полностью независимыми, вошли в число стран, лучше справившихся с возникшими проблемами, тогда как Европейский центральный банк и ФРС показали худшие результаты своей работы. Экономическая политика предполагает компромиссы, следствием которых является наличие как победителей, так и проигравших. Принятие таких компромиссов нельзя оставлять на усмотрение лишь технократов, действующих в одиночку. Технократы способны решать вопросы типа «какие компьютерные программы следует использовать», но денежно-кредитная политика предполагает выбор компромиссного варианта между инфляцией и безработицей. Держателей долговых обязательств в первую очередь беспокоит инфляция, рабочих — сокращение рабочих мест. В течение ка- кого-то времени некоторые экономисты утверждали, что в долгосрочной перспективе такого понятия, как компромисс, не существует: слишком низкий уровень безработицы приводит ко все возрастающей инфляции, но даже если в долгосрочной перспективе компромисса действительно нет, в краткосрочной перспективе он все равно существует; равно как существуют и сомнения по поводу того, какой именно являются та критическая скорость роста инфляции, ниже которой она будет являться компенсированной (не ускоряющей рост уровня безработицы), а это в свою очередь означает, что политика влияет на тех, кто несет риски. Независимо от вашего личного отношения к вопросу о независимости центральных банков, по поводу одной вещи не может быть никаких разногласий. Когда центральный банк страны участвует в массовых акциях спасения, рискуя деньгами налогоплательщиков, он осуществляет действия, за которые должна быть предусмотрена прямая политическая ответственность, и эти действия должны быть прозрачными для общественности. Я уже писал о «закулисных» (и ненужных) подарках, врученных банкам в рамках программы TARP. Еще более скрытыми от общественности были подарки, предоставляемые через ФРС, в том числе 13 млрд долл., которые были направлены Федеральной резервной системой в Goldman Sachs и некоторые иностранные банки входе спасения AIG. Кстати, информацию об этом ФРС раскрыла только под давлением Конгресса. Другие спасательные операции ФРС (например, связанные с крахом Bear Stearns) также были непрозрачными, причем настолько, что налогоплательщики по-прежнему не знают наверняка, каким рискам они подвергаются52. К сожалению, большинство руководителей центральных банков вполне естественно следуют банковской традиции, в основе которой лежит принцип секретности. Правда, те их представители, у которых имеется академическое образование, такие как Мервин Кинг из Великобритании, выступают за большую открытость. В их арсенале доводов даже есть аргумент, согласно которому наличие более полной информации повышает эффективность рынков: там случается меньше сюрпризов. Бен Бернанке также поддерживал переход к большей прозрачности, когда только вступил в должность, но на практике, хотя необходимость в прозрачности возрастала, степень прозрачности снижалась; и это происходило по причинам, которые быстро стали понятны. С течением времени становится все более очевидным, что секретность на самом деле предназначена для сокрытия плохих решений. Но при наличии подобных тайн ни о какой эффективной демократической 53 подотчетности говорить не приходится . Какими бы трудными ни были перечисленные выше проблемы управления, еще хуже обстоят дела в Федеральном резервном банке Нью-Йорка, который, как считается, сыграл особенно важную роль в предпринятых акциях спасения. Сотрудники ФРС избираются Советом этой организации, который в свою очередь состоит из представителей банков и компаний, действующих в конкретном регионе страны. Шесть из девяти директоров избирают сами банки. Например, одним из директоров Федерального резервного банка Нью - Йорка был президент, председатель совета директоров и главный исполнительный директор банка JPMorgan Chase, бывшего одним из тех бенефициариев, которые получили щедрую помощь от ФРС. Генеральный директор банка Citibank, еще одного получателя этих средств, был директором ФРС при Гайтнере54. Как уже отмечалось в главе 2, попытки Федерального резервного банка Нью-Йорка воплотить в жизнь идею саморегулирования в лучшем случае были сомнительными, но, когда этот банк стал играть центральную роль в разработке мер спасения, программ, при реализации которых риску подвергаются деньги налогоплательщиков, вопросы о его способности навести порядок в собственном доме стали еще более настоятельными. Хотя Федеральное резервное управление и Вашингтоне выигрывает от улучшения надзора и подотчетности, та роль, которую оно сыграло при проведении акций спасения, вызывает большие опасения. Администрации Буша и Обамы, не афишируя свои действия, воспользовались этим инструментом и сделали это тогда, когда принимаемые меры по спасению стали все более дорогостоящими, а неэтичное поведение банков — все более очевидным. Все возможные затраты на проведение спасательных операций и на программы кредитования, осуществляемые через ФРС, а также полный список всех получателей щедрых подарков до сих пор остаются неизвестными. Итоговые комментарии Очень многие усилия, предпринятые для спасения банковской системы, оказались крайне неудачными. Отчасти это произошло потому, что руководителями программ по спасению были назначены те, кто несет ответственность за созданный хаос: люди, выступавшие за дерегулирование, не справившиеся со своей задачей регуляторы и инвестиционные банкиры. Поэтому неудивительно, что все они в попытках выйти из тупика пользуются той же логикой, которая завела туда финансовый сектор. Эти финансисты, участвовавшие в совершении закулисных сделок с высокой долей заемных средств, полагали, что ценности можно создавать, просто перемещая активы по кругу и занимаясь их переупаковкой. Их подход к выведению страны из хаоса был основан на тех же принципах. Токсичные активы были переданы от банков правительству, но от этого они вовсе не стали менее токсичными. Забалансовые отчеты и непрозрачные гарантии стали постоянным атрибутом в деятельности Министерства финансов, Федеральной корпорации по страхованию вкладов и Федеральной резервной системы. Большое кредитное плечо (открытое и скрытое) стало обычным инструментом как для государственных учреждений, так и для частных организаций. Но самыми серьезными оказались последствия в области управления. Конституция дает Конгрессу право контролировать расходы. Однако Федеральная резервная система осуществляла свои действия, в полной мере отдавая себе отчет в том, что если принимаемое ею залоговое обеспечение окажется плохим, можно будет запустить руку в карман налогоплательщика. Были ли эти действия законными или нет, сейчас не главное; главное в другом: они представляли собой преднамеренную попытку обойти Конгресс, поскольку было ясно, что американский народ не поддержит выплату дополнительного щедрого вознаграждения тем людям, которые нанесли стране столько вреда. Правительство США не просто попыталось воссоздать опорочившую себя финансовую систему, оно способствовало еще большему укрупнению банков и внедрило новую банковскую концепцию — слишком больших банков, чтобы их проблемы можно было бы решить при помощи финансов; оно усилило проблемы морального риска; оно обременило будущие поколения долгами; оно повысило риск инфляции для доллара США, и оно усилило сомнения многих американцев по поводу фундаментальной справедливости их системы. Руководителям центральных банков, как и всем людям, свойственно совершать ошибки. Некоторые наблюдатели приводят доводы в пользу простых подходов к политике, основанных на правилах (вроде монетаризма и установления целевого значения инфляции — процесс, который иногда называют инфляционным таргетированием)55, поскольку при этом уменьшается влияние человеческого фактора. Мнение, что рынки могут сами позаботиться о себе и поэтому правительство не должно вмешиваться в их деятельность, на самом деле привело к самому крупному его вмешательству в рынок за всю историю государства; из-за следования чрезвычайно простым правилам ФРС пришлось прибегать к дискреционным мерам, масштабы которых превысили все действия подобного рода, предпринимавшиеся любым центральным банком в мировой истории. Ей пришлось принимать решения, от которых зависела жизнь и смерть каждого банка, и делать это, не имея четко прописанного плана или набора принципов. * * * Некоторые комментаторы56 называли массированные спасательные операции и государственное вмешательство в экономику в целом социализмом в американском стиле, чем-то напоминающим «рыночную экономику с китайской спецификой». Но, как указал один мой китайский друг, это сравнение неточно: социализм предполагает заботу о людях. Социализм по-американски этого не предусматривал. Если бы деньги были потрачены на оказание помощи тем, кто потерял свои дома, возможно, приведенное определение было бы правильным. А в том виде, в котором все было сделано, мы получили всего лишь расширенную версию корпоративного социального обеспечения, реализованного в американском стиле. Нынешний кризис привел к тому, что правительство взяло на себя новую роль — «носителя риска последней инстанции». Когда частные рынки оказались на грани краха, все риски были перенесены на правительство. А ведь сеть, растянутая для обеспечения социальной безопасности, в первую очередь должна использоваться для зашиты отдельных людей. В нашем случае сеть безопасности была использована для спасения корпораций, и но было сделано под предлогом того, что в противном случае последствия были бы слишком ужасными. Свернуть растянутую сеть безопасности будет трудно: компании уже осознали, что если они являются достаточно крупными, настолько, что их крах представляет достаточно большую угрозу для экономики, или если они имеют достаточную политическую силу, то правительство возьмет на себя риски их неудач. Вот почему так важно не допустить разрастания банков до слишком крупных размеров. Тем не менее пока еще существует вероятность, что американская политическая система сможет вернуть себе хотя бы минимальное доверие. Да, Уолл-стрит использовала свою власть и деньги, чтобы провести дерегулирование, за чем немедленно последовали самые щедрые акции спасения в истории человечества. Да, правительство не смогло реструктурировать финансовую систему таким образом, чтобы уменьшить вероятность повторения подобных кризисов, и не укрепило те части финансовой системы, которые должны заниматься тем, что им предписано делать, — управлять рисками и распределять капитал. Но у нас все еще есть шанс вернуться к регулированию и тем самым исправить ошибки прошлого. Крайне важно, чтобы это было сделано быстро, так как, с одной стороны, если решение данного вопроса утонет в дебатах, простые налогоплательщики, которые были вынуждены нести бремя расходов в связи с крахом финансового сектора, могут потерять интерес к восстановлению экономики, а с дру- гой у банков есть слишком большая заинтересованность в том, чтобы продолжать бороться за сохранение своей независимости в действиях, направленных на получение максимальной прибыли. Но поскольку структура финансовой системы ухудшилась, а спасательные операции были проведены крайне неудачно и привели лишь к усилению проблемы морального риска, потребность в повторном введении регулирования становится еще более острой. В следующей главе описывается очередное сражение в войне по реформированию финансовой системы — борьба за регулирование.
<< | >>
Источник: Стиглиц Джозеф Юджин. Крутое пике. Америка и новый экономический порядок после глобального кризиса. 2011

Еще по теме Глава 5. Большое ограбление по- американски:

  1. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
  2. ПРЕДИСЛОВИЕ
  3. § 1. Теории монополии и монополистического капитала
  4. Экспансионистский характер американо-английского финансового соглашения от 6 декабря 1945 г*
  5. Изменение условий эксплуатации (вложения в нефтедобычу)
  6. 1. БУРЖУАЗНЫЕ АВТОРЫ О ПРИЧИНАХ УСИЛЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ ГОСУДАРСТВА
  7. ЗНАЧЕНИЕ КЕЙНСИАНСТВА
  8. ПОПЫТКИ ОПРАВДАНИЯ ВОЕННО-ГОСУДАРСТВЕННОГО МОНОПОЛИСТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА
  9. Глава 14 ЗЕМЕЛЬНАЯ РЕФОРМА: ЭКСПОРТ СВОБОД
  10. Глава 15 СОБСТВЕННОСТЬ В АРАБСКОМ МИРЕ
  11. Мошенничества, обманы и кредитный цикл
  12. ГЛАВА ПЕРВАЯ КРИТИКА ТЕОРИЙ «ДЕМОКРАТИЗАЦИИ КАПИТАЛА»
  13. ГЛАВА ВТОРАЯ МИФ ОБ «УПРАВЛЕНЧЕСКОМ СТРОЕ»
- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -