<<

Глава 9Святое и оскверненное

Дэгни смотрела на сияющие полоски, браслетами охватившие ее руку от запястья до

самого плеча. Это полоски солнечного света падали сквозь жалюзи на окне незнакомой ей

комнаты.

Ее рука лежала поверх одеяла, и чуть повыше локтя она заметила синяк. Она

чувствовала свои ноги и бедра, но остальное ее тело было невесомо, словно она застыла в

висящей в воздухе клетке из солнечных лучей.

Поворачиваясь, чтобы взглянуть на Реардэна, Дэгни подумала: и это Хэнк Реардэн, с

его отчужденностью, непробиваемой ледяной официальностью, его гордостью, основанной

на том, что ничто не в силах возбудить в нем какие-либо чувства, лежит рядом с ней в

постели после часов неописуемой, неистовой страсти, страсти, которая читалась в их глазах,

когда они смотрели друг на друга, страсти, которую они хотели подчеркнуть и бросить друг

другу в лицо.

Реардэн увидел лицо молодой девушки, смотревшей на него с едва уловимой улыбкой,

словно ее естественным состоянием было лучезарное великолепие. На плечо Дэгни спадала

прядь волос; она смотрела на Реардэна так, словно готова согласиться со всем, что он

скажет, — как с готовностью приняла все, что он с ней сделал.

Он протянул руку и осторожно поднял волосы с ее щеки, словно они были очень

хрупкими. Он держал эту прядь в пальцах и смотрел в лицо Дэгни. Затем его пальцы

внезапно сжались, он поднес ее волосы к губам и поцеловал. В том, как он коснулся их

губами, чувствовалась нежность, но его сжатые пальцы выдавали отчаяние.

Реардэн откинулся на подушку и замер, закрыв глаза. Когда он отдыхал, его лицо

казалось очень молодым. Увидев его лицо лишенным неизменного напряжения, Дэгни вдруг

поняла, насколько он был несчастен и как тяжело было гнетущее бремя, которое он носил в

себе. Но теперь это все в прошлом, думала она, теперь этому пришел конец.

Не глядя на нее, Реардэн встал с кровати. Его лицо вновь стало непроницаемым.

Он

подобрал валявшуюся на полу одежду и, стоя посреди комнаты вполоборота к ней, начал

одеваться. Он вел себя не так, словно ее не было в комнате, а так, словно ее присутствие не

имело значения. Он застегивал пуговицы рубашки и затягивал ремень брюк быстрыми и

точными движениями человека, выполняющего привычный ритуал.

Дэгни, откинув голову на подушку, с удовольствием наблюдала за ним. Ей нравились

его серые брюки и рубашка. Опытный машинист с линии Джона Галта, думала Дэгни, весь в

полосках солнечного света и тени — как заключенный за решеткой. Но эти полоски не были

тюремной решеткой, это были трещины на стене его неуязвимости, разрушенной ею,

напоминание о том, что их ожидает за окнами этого дома. Она подумала об обратном пути

по новой дороге, на первом поезде, вышедшем с узловой станции Вайет, о возвращении в

свой кабинет в здании «Таггарт трансконтинентал» и обо всем, что ждало ее впереди. Но она

была вправе повременить, ей не хотелось сейчас думать об этом. Дэгни думала о его первом

поцелуе — ничто не мешало ей остановить то мгновение, когда все остальное не

представляло для нее никакого интереса. Она с вызовом улыбнулась, глядя сквозь жалюзи на

полоски неба.

Реардэн стоял у кровати, уже одетый, и смотрел на нее.

— Я должен тебе кое-что сказать. Я хочу, чтобы ты знала это.

Он произнес эти слова отчетливо, ровным голосом. Дэгни послушно подняла на него

глаза.

— Я презираю тебя. Но это ничто по сравнению с презрением, которое я испытываю к

себе. Я не люблю тебя. Я никогда никого не любил. Но я хотел тебя с нашей первой встречи.

Хотел, как хотят проститутку, по той же причине и с той же целью. Два года я проклинал

себя, считая, что ты выше подобного желания. Но ты такое же животное, как я. То, что я

открыл это для себя, должно вызывать у меня отвращение. Но я его не чувствую. Еще вчера

я убил бы любого, кто сказал бы мне, что ты примешь то, что сделал с тобой я. Сегодня я

отдал бы жизнь, лишь бы ты не стала другой, лишь бы оставалась той самкой, какая ты на

самом деле.

Все величие, которое я вижу в тебе, — я не променял бы его на твой бесстыдный

талант к животному наслаждению. Ты и я — мы были великими людьми, мы гордились

своей силой и мужеством, не так ли? Вот все, что осталось от нас, и я не хочу никакого

лицемерия и самообмана.

Реардэн говорил медленно, словно стегал себя словами. В его начисто лишенном

эмоций голосе звучало лишь безжизненное усилие. Он произносил слова не как человек,

который хочет говорить, а как человек, который обязан сказать из чувства долга, хотя это

причиняет ему мучительные страдания.

— Я всегда гордился тем, что мне никто не нужен. Теперь мне нужна ты. Я гордился

тем, что всегда поступал в соответствии со своими убеждениями. Я поддался желанию,

которое презираю. Это желание унижает мой разум, мою волю, мою силу, все мое естество и

ставит их в унизительную зависимость от тебя — даже не от Дэгни Таггарт, которой я

восхищался, а от твоего тела, твоих рук, твоих губ и нескольких секунд твоих содроганий. Я

никогда не нарушал своего слова. Вчера я нарушил клятву всей своей жизни. Я ни разу в

жизни не совершил ничего, что следовало бы скрывать. Теперь мне придется лгать,

изворачиваться, притворяться. Чего бы я ни захотел раньше, я мог громко заявить об этом и

на глазах у всего мира добиваться своего. Сейчас моим единственным желанием стало то, о

чем даже я сам не могу думать без отвращения. Но это единственное, чего я хочу. Ты будешь

принадлежать мне, ради этого я готов бросить все, что у меня есть, — мои заводы, мой

металл, достижения всей моей жизни. Я хочу владеть тобой, отдав за это нечто большее, чем

жизнь, — отдав мое самоуважение, и я хочу, чтобы ты знала это. Я хочу называть вещи

своими именами. Я не хочу никакого притворства насчет любви, верности или уважения, не

хочу ни крупицы чести и благородства, которой мы могли бы оправдаться. Я никогда не

просил пощады. Я сам выбрал этот путь, и я возьму на себя все его последствия, включая

полное осознание своего выбора.

Это падение — я признаю и воспринимаю все как есть, но

нет таких вершин добродетели, которыми бы я не пожертвовал ради этого. Теперь, если

хочешь, можешь влепить мне пощечину. Мне бы очень хотелось, чтобы ты поступила

именно так.

Дэгни слушала, сидя на кровати и прикрываясь одеялом, которое прижимала к горлу.

Сначала он заметил, как ее глаза затуманились от изумления. Затем ему показалось, что она

слушает с большим вниманием, но видит не только его лицо, хотя и смотрит ему прямо в

глаза. Она словно пристально изучала что-то ставшее для нее откровением, что-то, с чем она

никогда раньше не сталкивалась. У него было такое ощущение, словно от его лица тянется

луч света, потому что он видел его отражение в ее глазах, смотревших на него. Реардэн

заметил, как потрясение, а потом и удивление исчезли с ее лица, уступив место какому-то

необыкновенному спокойствию. Когда он замолчал, Дэгни рассмеялась.

Его поразило, что в ее смехе не слышалось гнева. Она смеялась легко и

непринужденно, с радостью и облегчением — не как человек, нашедший решение проблемы,

а как человек, который вдруг обнаружил, что проблемы и не существовало.

Дэгни намеренно размашистым движением сбросила с себя одеяло и встала с кровати.

Она увидела свою одежду, лежавшую на полу, и ногой отбросила ее в сторону. Она,

обнаженная, стояла перед ним и смотрела ему в лицо.

— И я хочу тебя, Хэнк. Я еще больше животное, чем ты думаешь. Я хотела тебя с той

самой минуты, как впервые увидела, и стыжусь только того, что не знала этого. Я не знала,

почему целых два года самыми яркими минутами в моей жизни были те, когда я сидела у

тебя в кабинете, где могла поднять голову и посмотреть на тебя. Я не знала природы того,

что чувствовала в твоем присутствии, не понимала причины этого чувства. Теперь я это

знаю. Это все, чего я хочу, Хэнк. Я хочу, чтобы ты был в моей постели, — все остальное

время ты от меня свободен. Тебе не придется притворяться, не думай обо мне, ничего ко мне

не чувствуй — мне не нужен твой разум, твоя воля, твоя душа, лишь бы ты приходил ко мне,

чтобы удовлетворить самое низменное из всех своих желаний. Я — животное, жаждущее

того самого животного наслаждения, которое ты так презираешь, и я хочу получать его от

тебя. Ты говоришь, что пожертвовал бы высочайшей добродетелью ради этой низменной

страсти, мне же… мне нечем жертвовать. Я настолько низка, что променяла бы всю красоту

мира на то, чтобы увидеть тебя стоящим в кабине локомотива. И глядя на тебя, я не могу

оставаться равнодушной. Ты не должен бояться, что попадешь в зависимость от меня. Это я

теперь буду зависеть от малейшего твоего каприза. Я буду твоей всегда, когда ты захочешь,

в любое время, в любом месте, на любых условиях. Ты назвал это бесстыдным талантом

животного наслаждения? Благодаря ему ты владеешь мной безраздельнее, чем любой другой

собственностью, которая тебе принадлежит. Ты можешь в любой момент отказаться от меня.

Я не боюсь признаться в этом, потому что мне нечего защищать от тебя и нечего таить. Ты

видишь в случившемся угрозу всему, чего достиг, я о себе этого сказать не могу. Я буду

сидеть за столом, работать, а когда все вокруг станет невыносимым, буду думать о том, что в

награду проведу ночь с тобой. Ты называешь это развратом? Я намного развратней тебя: для

тебя это грех, для меня гордость. Я горжусь этим больше, чем тем, что когда-либо сделала в

своей жизни, даже больше, чем строительством линии. Если у меня спросят, чем я больше

всего горжусь, я скажу: «Я спала с Хэнком Реардэном. Я это заслужила».

Он опрокинул ее на кровать, и их тела слились, словно два звука, встретившихся в

пространстве комнаты, — его сдавленный стон и ее смех.

Дождь невидимой пеленой висел в уличной мгле, но в свете фонаря на перекрестке он

спадал на землю сверкающей бахромой абажура. Порывшись в карманах, Джеймс Таггарт

обнаружил, что потерял носовой платок. Он шел, злобно ругаясь вполголоса, словно

потерянный платок, дождь и его простуда были частью заговора против него.

Мостовые были покрыты жидкой кашицей грязи. Она чавкала под подошвами, а от

холодного ветерка, то и дело задувавшего за воротник, по телу пробегала дрожь. Таггарт

бесцельно брел по городу, сам не зная куда.

Выйдя из своего кабинета после заседания совета директоров, Таггарт вдруг понял, что

на сегодня все дела закончены и его ожидает длинный вечер, который ему предстоит

провести в одиночестве. Газеты вовсю кричали о триумфе линии Джона Галта, как вчера об

этом всю ночь кричали по радио. Имя «Таггарт трансконтинентал», как и железнодорожные

линии этой компании, протянулось в заголовках газет через всю страну, и он улыбался в

ответ на поздравления. Он улыбался, сидя во главе длинного стола на заседании совета,

когда директора говорили о стремительном взлете курса акций «Таггарт трансконтинентал»

на фондовой бирже, когда они осторожно просили его показать им — так, на всякий случай

— соглашение, которое он подписал с Дэгни, и, комментируя его, говорили, что все в

порядке, что Дэгни несомненно придется возвратить новую линию «Таггарт

трансконтинентал», рассуждали об ожидающем их блестящем будущем и о глубочайшей

признательности, которую компания обязана выразить Джеймсу Таггарту.

Сидя на совете, он хотел, чтобы совещание поскорее закончилось и можно было уйти.

Выйдя на улицу, он вдруг понял, что у него не хватает духу отправиться сейчас домой. Он не

хотел быть один, во всяком случае последующие несколько часов, но зайти было не к кому.

Он никого не хотел видеть. Он все еще видел глаза директоров, говоривших о его заслугах:

мутновато-хитрые, коварные взгляды, в которых сквозило презрение к нему и, что еще

ужаснее, к самим себе.

Он шел, опустив голову, капли дождя изредка падали ему на шею. Всякий раз, проходя

мимо газетных киосков, он отворачивался. Газеты словно выкрикивали имя Джон Галт, и

еще одно, которое он не хотел слышать: Рагнар Даннешильд. Прошлой ночью он захватил

корабль со станками, направлявшимися в дар бедствующей Народной Республике Норвегия.

Происшествие как-то очень по личному взволновало и встревожило его. Это чувство было

сродни тому, что он испытывал по отношению к линии Джона Галта.

Это все из-за того, что я простудился, думал Таггарт; если бы не простуда, я бы не

чувствовал себя так паскудно; когда человек болен, не стоит надеяться, что он будет в

наилучшей форме; что я мог поделать; чего они ожидали от меня сегодня? Что я буду петь и

плясать? Таггарт сердито швырял эти вопросы в воображаемых судей своего дурного

настроения. Он опять порылся в карманах в поисках носового платка, выругался и решил

зайти куда-нибудь и купить пачку разовых бумажных платков.

Через площадь некогда оживленного квартала он увидел свет в окнах маленького

магазинчика, в это позднее время все еще открытого в надежде на покупателей. Еще один

скоро вылетит в трубу, подумал он, переходя площадь; эта мысль доставила ему

удовольствие.

В магазине горел яркий свет, несколько усталых продавщиц стояли за пустынными

прилавками, в углу надрывался проигрыватель, на котором проверяли пластинку для

одинокого равнодушного покупателя. Звуки музыки заглушили резкие нотки, прорвавшиеся

в голосе Таггарта: он попросил бумажные носовые платки таким тоном, словно продавщица

была виновата, что он простудился. Девушка повернулась к полкам, оглянулась и бросила на

Таггарта быстрый взгляд. Она взяла пачку платков и в нерешительности остановилась,

пристально, с необычным любопытством глядя на него.

— Вы случайно не Джеймс Таггарт? — спросила она.

— Да, — резко ответил Таггарт, — а что? — Ой!

Девушка, раскрыв рот, смотрела на него с восхищением, как ребенок на вспышку

праздничного фейерверка. Таггарт подумал, что таких восторженных взглядов

удостаиваются лишь кинозвезды.

— Мистер Таггарт, я видела вашу фотографию в утренних газетах, — быстро сказала

девушка, слегка покраснев. — В них говорилось, что это выдающееся достижение и что оно

принадлежит именно вам, только вы не хотели, чтобы об этом стало известно.

— Неужели? — улыбнулся Таггарт.

— Вы выглядите точно так же, как на фотографии, — с огромным удивлением сказала

девушка и добавила: — Просто не верится — вы… вдруг входите в этот магазин!

— А что, не надо было?

— Я хочу сказать, все о вас говорят, вся страна, вы, человек, который все это сделал, —

вдруг входите сюда! Я никогда раньше не видела такого человека. Я никогда в жизни не

находилась так близко к чему-нибудь важному, я имею в виду то, о чем пишут все газеты!

Таггарт никогда еще не испытывал ощущения, что своим присутствием он украсил

место, куда зашел: девушка выглядела так, словно позабыла о своей усталости, словно

дешевый магазинчик превратился в сцену, на которой разворачиваются удивительные,

драматические события.

— Мистер Таггарт, это правда — то, что пишут о вас в газетах?

— А что в них пишут?

— О вашей тайне.

— Какой тайне?

— В газетах говорится, что, когда все препирались из-за вашего моста, устоит он или

нет, вы не вступали в спор, вы шли вперед, потому что знали — мост выдержит, а все

остальные были в этом далеко не уверены; линия Джона Галта — ваш проект, вы были его

вдохновителем, его путеводной звездой, но действовали втайне, потому что вам было

безразлично, воздадут вам по заслугам или нет.

Таггарт вспомнил размноженные материалы, заготовленные в отделе по связям с

прессой.

— Да, — сказал он, — это правда.

Девушка смотрела на него так, что у него возникло ощущение, будто это действительно

правда.

— Это так благородно с вашей стороны!

— Ты всегда так хорошо помнишь то, о чем читаешь в газетах?

Да, мне кажется, всегда — все, что интересно. Значительные события. Мне нравится о

них читать. Со мной никогда не происходит ничего значительного.

Она сказала это весело, без тени жалости к себе. В ее движениях и голосе

чувствовались присущие молодости решительность и быстрота. У нее были кудрявые

рыжевато-каштановые волосы, широко расставленные глаза и немного веснушчатый

курносый нос. Таггарт подумал, что ее можно было бы назвать привлекательной, если бы

кто-нибудь обратил на нее внимание, на что не было никакой особой причины. У нее было

заурядное личико, если не считать выражения настороженности и живого интереса, словно

она думала, что в этом мире за каждым углом сокрыта какая-то захватывающая тайна.

— Мистер Таггарт, каково быть великим человеком?

— А каково быть незаметной маленькой девочкой?

— Просто прекрасно, — рассмеявшись, ответила она.

— В таком случае ты в лучшем положении, чем я.

— О, как вы можете так…

— Может быть, это твое счастье, что ты не имеешь ничего общего с теми

значительными событиями, о которых пишут в газетах. Значительными… Что вообще, по-

твоему, является значительным?

— Как?.. То, что важно.

— А что важно?

— А это мне может объяснить такой человек, как вы, мистер Таггарт.

— В мире нет ничего важного. Девушка недоверчиво посмотрела на него:

— И это говорите мне вы, Джеймс Таггарт, да еще в такой день?!

— Я чувствую себя прескверно, если это тебе интересно. Мне еще никогда в жизни не

было так плохо.

Он с удивлением заметил, что девушка пристально вглядывается в его лицо — с таким

беспокойством и заботой, какой никто не проявлял к нему раньше.

— Вы страшно устали, мистер Таггарт. Пошлите-ка их всех к черту, — сказала она

серьезным тоном.

— Кого?

— Всех, кто изводит и мучает вас. Это несправедливо.

— Что?

— То, что вам сейчас так плохо. Вам пришлось очень трудно, но вы всем утерли нос и

сейчас должны радоваться и веселиться. Вы заслужили это.

— И как же, по-твоему, я должен веселиться?

— Ну, не знаю. Но я думала, у вас сегодня будет торжество, прием, где соберутся

важные люди, будет много шампанского, и вам будут дарить подарки, такие как, например,

ключи от города, одним словом, шикарная вечеринка, на которой вы прекрасно проведете

время, вместо того чтобы бродить в одиночестве по городу и покупать дурацкие бумажные

платочки.

— Кстати, дай мне эти платочки, пока ты о них совсем не забыла, — сказал Таггарт,

протянув ей десять центов. — А что касается шикарного приема, тебе не приходило в голову,

что у меня может возникнуть желание никого не видеть сегодня вечером?

Девушка призадумалась.

— Нет, — сказала она, — не приходило. Но я понимаю, почему вы этого не хотите.

— Почему? — Это был вопрос, на который он сам не знал ответа.

— Потому что все они недостойны вас, мистер Таггарт, — просто сказала она. Это

была не лесть, а констатация само собой разумеющегося.

— Ты действительно так думаешь?

— Я не очень-то люблю людей, мистер Таггарт. Во всяком случае большинство из них.

— Я тоже. Никого из них.

— Я думала, что такой человек, как вы… Вы не знаете, какими злыми и жестокими они

могут быть, как они пытаются держать вас в узде и сесть вам на шею, если им позволить. Я

думала, что великие люди должны отделаться от них и не кормить блох, но возможно, я

ошибалась.

— Кормить блох? Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, когда становится невмоготу, я всегда говорю себе, что должна выбиться туда,

где всякая вшивость не будет допекать меня, как укусы блох, но похоже, везде все

одинаково, только блохи, наверное, крупнее.

— Значительно крупнее.

Девушка немного помолчала, словно размышляя.

— Забавно, — грустно сказала она в ответ на какую-то свою мысль.

— Что забавно?

— Я когда-то читала книгу, в которой говорилось, что великие люди всегда несчастны,

и чем они значительней — тем несчастней. Тогда это показалось мне нелепостью, но может

быть, это правда.

— В большей степени, чем ты думаешь.

Девушка отвернулась. На ее лице отразилось беспокойство.

— Почему ты так переживаешь за великих людей? — спросил Таггарт. — Ты что,

своего рода идолопоклонница, обожательница героев?

Она повернулась, посмотрела на него, и на ее оставшемся серьезным лице он увидел

свет внутренней улыбки; это был самый красноречивый взгляд, который он когда-либо

ловил на себе.

— Мистер Таггарт, чем же тогда восхищаться, кого уважать? — тихим, бесстрастным

голосом ответила она.

Внезапно раздался скрипучий звук, не похожий ни на звонок, ни на гудок и

продолжавший звучать с раздражающей настойчивостью.

Девушка вскинула голову, словно проснувшись от звона будильника.

— Пора закрываться, — вздохнув, с сожалением сказала она.

— Иди оденься, я подожду тебя на улице, — сказал Таггарт.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, словно из всего, что могло случиться с

ней в жизни, это было нечто, о чем она не смела даже помышлять.

— Кроме шуток? — прошептала она.

— Кроме шуток.

Девушка повернулась и побежала к двери служебного помещения, забыв о прилавке, о

своих обязанностях и о том, что, принимая приглашение мужчины, женщине следует

сохранять хладнокровие.

Некоторое время Таггарт стоял и, прищурившись, смотрел ей вслед. Он не пытался

определить природу того, что чувствует, — никогда не разбираться в своих эмоциях было

единственным жизненным правилом, которого он строго придерживался. Он просто ощущал

это чувство в своей душе — оно было приятным, и он больше ничего не хотел о нем знать.

Но это чувство породила мысль, которую он не хотел высказывать. Он часто встречался с

девушками из более низких слоев общества, с девушками, которые с неутомимым

притворством демонстрировали глубокое уважение к нему и по весьма очевидным причинам

буквально осыпали его грубой лестью. Они не нравились ему, но и не вызывали отвращения.

Их общество забавляло его, и он держался с ними на равных, участвуя в игре, которую

считал вполне естественной для обеих сторон. Эта девушка была совсем другой.

В голове у него все время вертелись невысказанные слова: «Черт возьми, эта дурочка

не лукавит».

Он с нетерпением ждал ее, стоя под дождем, сегодня вечером она оказалась

единственным нужным ему человеком, и это не вызвало в нем беспокойства или удивления.

Он не пытался определить, почему она нужна ему. А неопределенное и непроизнесенное не

могло вылиться в противоречие.

Когда девушка вышла из магазина, Таггарту бросилось в глаза необыкновенное

сочетание: ее лицо выражало застенчивость, но она шла с гордо поднятой головой. На ней

был некрасивый плащ, казавшийся еще более безобразным из-за дешевых украшений на

отворотах, и маленькая шляпка с плисовыми цветочками, вызывающе красовавшаяся среди

ее кудряшек. Как ни странно, из-за гордо поднятой головы это убогое одеяние выглядело

довольно привлекательным, было видно, что она умеет носить одежду, даже некрасивую.

— Хочешь, поедем ко мне и чего-нибудь выпьем? — предложил Таггарт.

Девушка молча кивнула в знак согласия, словно боялась, что не найдет нужных слов,

чтобы выразить это. Затем, не глядя на него, она сказала, словно обращаясь к себе самой:

— Сегодня вечером вы никого не захотели видеть, но вы хотите побыть со мной…

Никогда в жизни он не слышал в голосе человека таких торжественных ноток гордости.

Она молча сидела рядом с ним в такси и смотрела на небоскребы, мимо которых они

проезжали.

— Я слышала, что в Нью-Йорке случаются подобные вещи, но никогда бы не

подумала, что это может произойти со мной, — сказала она некоторое время спустя.

— Откуда ты родом? — Из Буффало.

— У тебя есть семья? — Вроде бы. Там же, в

— Что значит — вроде бы?

— Я ушла от них.

— Почему?

— Я подумала, что, если хочу чего-нибудь добиться в этой жизни, должна уйти.

— Но почему? Что случилось?

— Ничего. Ничего и не могло случиться. Именно это я и не могла больше выносить.

— То есть?

— Они… мистер Таггарт, мне кажется, я должна сказать вам правду. Мой отец всегда

был неудачником и никчемным человеком, а матери было наплевать на это, и мне в конце

концов надоело, что всегда получалось так, что из нас семерых только я имела постоянную

работу, а им все время не везло. Я подумала, что, если не уеду, это меня добьет, и я, как и

они, сгнию в этой дыре. Однажды я купила билет на поезд и уехала. Я даже не попрощалась

с ними. —

Девушка тихонько хихикнула. — Мистер Таггарт, это был поезд вашей компании.

— Когда ты приехала в Нью-Йорк?

— Полгода назад.

— И ты здесь совсем одна?

— Да, — радостно ответила девушка.

— И что же ты хотела делать?

— Ну… добиться чего-нибудь своими силами.

— Чего?

— Не знаю… люди же добиваются своего в этом мире. Я смотрела на фотографии

Нью-Йорка и думала. — Она указала на громадные здания за размытыми окнами такси. — Я

думала: ведь кто-то же построил эти здания, кто-то не просто сидел и ныл, что на кухне

грязно, крыша течет, водопровод забился и этот проклятый мир так опостыл что… — Она,

вздрогнув, подняла голову и посмотрела ему глаза: — Мистер Таггарт, мы нищали на глазах,

и нам было наплевать на это. Я не могла с этим смириться. Им действительно было все

равно. Они не хотели и пальцем шевельнуть, даже чтобы вынести мусорное ведро. А соседка

твердила, что я обязана им помогать, мол, неважно, что случится со мной, с ней — с любым

из нас, потому что мы бессильны что-либо изменить. — Живой, веселый взгляд словно

обнажил душу девушки, и Таггарт увидел, что ей очень тяжело и больно. — Я не хочу

говорить о них, — сказала девушка, — тем более с таким человеком, как вы! То, что я

встретила вас… С ними этого и быть не могло. И я вовсе не собираюсь делиться этим с

ними. Это мое, а не их.

— Сколько тебе лет? — спросил Таггарт.

— Девятнадцать.

Уже у себя дома, глядя на нее в залитой светом гостиной, Таггарт подумал, что, если

бы девушка ела несколько раз в день, у нее была бы очень хорошая фигура; для своего роста

и телосложения девушка казалась слишком уж хрупкой. На ней было поношенное узкое

черное платье, которое она пыталась скрасить довольно безвкусными пластмассовыми

браслетами, побрякивавшими на запястье. Она рассматривала комнату, словно музей, где

ничего нельзя трогать руками и нужно все запомнить, до мельчайших подробностей.

— Как тебя зовут? — спросил Таггарт.

— Шеррил Брукс.

— Садись, Шеррил, что ты стоишь.

Таггарт молча смешал коктейли, пока Шеррил послушно ждала, присев на краешек

кресла. Когда он протянул ей стакан, она покорно сделала несколько глотков, но Таггарт

знал, что она даже не распробовала, что пьет, сейчас ей было не до этого.

Он отпил из своего стакана и раздраженно поставил его на стол; ему тоже не хотелось

пить. Таггарт молча ходил взад-вперед по комнате, зная, что ее глаза неотрывно следят за

ним, и получая удовольствие от осознания этого, наслаждаясь чувством огромной

значимости, которую приобретали в глазах этой девушки его движения, запонки, шнурки его

туфель, лампы и пепельницы на его столе.

— Мистер Таггарт, из-за чего вы так несчастны?

— А почему тебя так беспокоит, счастлив я или нет?

— Потому что… если у вас нет права быть счастливым, то у кого же тогда оно есть?

— Именно это я и хочу знать — у кого оно есть? — Он резко повернулся к ней и

разразился словами, словно его прорвало: — Разве это он изобрел железную руду и

плавильные печи?

— Кто?

— Реардэн. Не он изобрел домны, химию и сжатый воздух. Он ни за что не получил бы

свой сплав, если бы не тысячи и тысячи других людей. Его сплав! Почему его? Почему он

считает, что именно он изобрел его? Каждый из нас пользуется трудом других. Никто

никогда ничего не изобретает.

— Но руда существовала всегда. Почему же именно мистер Реардэн, а не кто-то другой

изобрел этот сплав? — озадаченно спросила Шеррил.

— Он сделал это не ради благородной цели, а ради личной выгоды. Он в жизни ничего

не делал из других соображений.

— Но, мистер Таггарт, что же в этом плохого? — Она тихо рассмеялась, словно вдруг

нашла ответ на загадку. — Мистер Таггарт, это же чепуха. Вы говорите не всерьез. Вы

знаете, что мистер Реардэн так же, как и вы, нажил свое состояние честным трудом. Вы

говорите это из скромности, ведь все прекрасно знают, какое огромное дело сделали вы,

мистер Реардэн, и ваша сестра, которая, должно быть, прекрасный человек!

— Да? Это ты так думаешь. Она жестокая, безжалостная, бесчувственная тварь,

которая посвятила жизнь строительству железных дорог и мостов, но она делает это не во

имя идеала, а потому, что ей это нравится. А раз ей это нравится, чем же тогда восхищаться?

Я далеко не уверен, что строительство этой линии действительно выдающееся событие. Ее

построили для процветающих промышленников Колорадо, а ведь в бедствующих отсталых

районах живет так много бедняков, которые отчаянно нуждаются в транспортных средствах.

— Но, мистер Таггарт, вы же сами боролись за строительство линии Джона Галта.

— Да, боролся, потому что это мой долг — перед компанией, перед акционерами,

перед рабочими. Но не думай, что я от этого в восторге. Сомневаюсь, что изобретение этого

сплава такое уж великое дело, когда во многих странах недостает самого обыкновенного

железа. Ты знаешь, что в Китайской Народной Республике не хватает даже гвоздей, чтобы

построить хоть какое-нибудь жилье?

— Но… я не думаю, что вы в этом виноваты.

— Кто-то должен решать эти проблемы, кто-то, кто видит дальше своего бумажника.

Сейчас, когда вокруг столько страданий, ни один человек, способный к состраданию, не

станет сорить деньгами и тратить десять лет жизни на какой-то хитроумный сплав. Ты

считаешь это великим? Нет, это не какие-то сверхъестественные способности, это всего

лишь толстая шкура, которую не пробить, даже если на него вылить тонну его сплава. В

мире много куда более одаренных и талантливых людей, чем он, но о них не пишут в

газетах, на них не глазеют, стоя у переезда, потому что они не могут думать о нерушимых

мостах, когда у них болит душа за человечество.

Она молча, почтительно смотрела на него; ее радостный пыл угас, а взгляд помрачнел.

Таггарт почувствовал себя лучше.

Он взял со стола стакан, сделал глоток и, вдруг вспомнив о чем-то, отрывисто

хохотнул.

— Хотя, должен признать, это было весьма забавно, — доверительно, как закадычному

другу, сказал он ей повеселевшим голосом. — Видела бы ты, что стало с Ореном Бой-лом,

когда он услышал по радио первое сообщение со станции Вайет. Да, на него стоило

посмотреть. Он буквально позеленел. Лицо у него стало цвета дохлой рыбы, которая долго

валялась на солнце. Знаешь, что он отколол вчера вечером, по-своему переживая это

событие? Снял люкс в отеле «Вальхалла», а ты знаешь, чем славится этот отельчик, и,

насколько мне известно, гудел там и сегодня, напившись до чертиков с несколькими

избранными друзьями и доброй половиной женского населения верхней Амстердам-авеню.

— А кто такой Орен Бойл? — с изумлением спросила Шеррил.

— Жирный червь, который слишком много на себя берет. Шустрый малый, который

временами становится слишком шустрым. Видела бы ты его вчера вечером! Я вот, к

примеру, получил от этого огромное удовольствие. А доктор Флойд Феррис, элегантный

доктор Феррис из Государственного института естественных наук, красноречивый слуга

народа! Этому красавчику сообщение по радио тоже не понравилось, еще как не

понравилось. Но должен признать, он не подал виду, даже глазом не моргнул, только его

буквально корежит, — я имею в виду интервью, которое он дал сегодня утром. Он сказал:

«Страна дала Реардэну этот металл, и хочется надеяться, теперь он, в свою очередь, что-то

даст стране». Ловко, ничего не скажешь, если принять во внимание, кто загребает

государственные денежки… И все равно он повел себя умнее, чем Бертрам Скаддер,

который не придумал ничего лучше, чем «никаких комментариев», когда коллеги-

журналисты попросили его высказать свое мнение. «Никаких комментариев» — и это сказал

Бертрам Скаддер, который с рождения не закрывал рта, разглагольствуя о чем просят и не

просят, начиная с абиссинской поэзии и кончая состоянием женских туалетов на

текстильных фабриках. А доктор Притчет! Этот старый дурак талдычит всем подряд, что

точно знает, будто Реардэн вовсе не изобретал этот сплав; ему, мол, стало известно из

надежных источников, на которые он не имеет права ссылаться, что Реардэн украл формулу

сплава у бедного изобретателя, которого убил.

Таггарт то и дело удовлетворенно хихикал. Шеррил ничего не понимала, словно ей

читали лекцию по высшей математике, не понимала даже его манеры выражаться, отчего

тайна казалась еще более загадочной: она была уверена, что раз эти слова произносит он, то

они не могут означать того, что означали бы в устах любого другого человека.

Он вновь наполнил свой стакан и осушил его, но веселье улетучилось столь же

внезапно, как и появилось. Он бухнулся в кресло напротив Шеррил, исподлобья глядя на нее

помутневшим, затуманенным взглядом.

— Она возвращается завтра, — невесело усмехнулся он.

— Кто?

— Моя сестра. Моя разлюбезная сестрица. О, она возомнит себя великим человеком!

— Мистер Таггарт, вы не любите свою сестру?

Он снова горько усмехнулся. Смысл этой усмешки был столь красноречив, что она

заменяла ответ.

— Но почему?

— Потому что она считает себя такой хорошей. Какое она имеет право так думать? Кто

из нас имеет право считать себя хорошим? Мы все — ничтожные посредственности.

— Мистер Таггарт, вы говорите это не всерьез. Я просто хочу сказать, что мы всего

лишь люди — а что такое человек? Слабое, гадкое, порочное существо, рожденное во грехе,

нравственно испорченное и прогнившее до мозга костей. Смирение и покорность —

единственные добродетели, которым должен следовать человек. Он должен жить на коленях,

вымаливая прощение за свою грязную жизнь. Но когда человек возомнил себя хорошим —

вот тогда он омерзителен по-настоящему, вне зависимости от поступков.

— Но если человек знает, что то, что он сделал, хорошо?

— В таком случае он должен извиниться.

— Перед кем?

— Перед теми, кто этого не сделал.

— Я… я вас не понимаю.

— Конечно, не понимаешь, и неудивительно. Для этого нужны годы и годы

серьезнейших интеллектуальных изысканий. Ты слышала о книге «Метафизические

противоречия вселенной», написанной доктором Притчетом? — Шеррил испуганно покачала

головой, — Откуда ты знаешь, что хорошо? Откуда человек знает, что хорошо? Как он

может быть в этом уверен? В мире нет абсолютов, как неопровержимо доказал доктор

Притчет. Все лишь вопрос мнения. Откуда ты знаешь, что мост не рухнул? Ты всего лишь

так думаешь. Откуда ты знаешь, что этот мост вообще существует? Ты думаешь, что

философская система доктора Притчета — это что-то сугубо теоретическое, далекое от

жизни, непрактичное? Это не так, далеко не так.

— Но, мистер Таггарт, железная дорога, которую вы построили…

— Да что в ней особенного, в этой дороге? Это всего-навсего материальное

достижение. Что в ней такого значительного? Вообще, какое величие может быть в чем-то

материальном? Лишь низменное животное может пялиться на этот мост, когда в жизни так

много несравненно более достойного. Но разве что-нибудь достойное может завоевать

признание? Нет! Только посмотри на людей. Из-за чего вся эта газетная шумиха? Из-за

какого-то хитроумного сплетения кусков материи. Разве их волнуют более благородные

проблемы? Разве они предоставляют первые полосы газет состоянию человеческой души?

Разве замечают и ценят человека тонкого и чувствительного? И ты еще удивляешься, что

великие люди обречены на несчастье в этом порочном мире. Я тебе вот что скажу…

несчастье — это признак добродетели. Если человек несчастен, по-настоящему несчастен,

это значит, что он — необыкновенная личность, на голову выше других.

На лице девушки появились озадаченность и беспокойство.

— Но, мистер Таггарт, вы же добились всего, чего хотели. Вам принадлежит лучшая

железная дорога в стране, газеты называют вас выдающимся бизнесменом столетия, говорят,

что акции вашей компании в мгновение ока принесли вам огромное состояние. Неужели вы

не рады?

— Нет, — сказал Таггарт.

Шеррил испугалась, уловив в его коротком ответе внезапное проявление страха.

Она сама не знала, почему перешла на шепот, когда спросила:

— Неужели вы считаете, что было бы лучше, если бы этот мост рухнул?

— Я этого не говорил, — резко ответил Таггарт. Он пожал плечами и презрительно

взмахнул рукой: — Ты не понимаешь.

— Извините, мистер Таггарт… Я знаю, мне еще так многому нужно научиться.

— Я говорю о жажде чего-то большего, чем этот мост. О жажде, которую не сможет

утолить ничто материальное.

— Что это, мистер Таггарт? Чего вы хотите?

— Опять ты за свое! Как только ты спрашиваешь «что это», ты вновь возвращаешься в

грубый материальный мир, где все может быть измерено и на все должен быть наклеен

ярлык. Я говорю о вещах, которые невозможно описать материалистическими понятиями…

о высочайших сферах духа, которых человеку не суждено достичь. Что значит любое

достижение человека? Земля — всего лишь крохотный атом, затерявшийся в безграничных

просторах вселенной. Что значит этот мост по сравнению с солнечной системой?

Взгляд Шеррил прояснился, на лице появилось радостное выражение понимания.

— Мистер Таггарт, это просто замечательно с вашей стороны — считать, что ваше

достижение недостойно вас. Мне кажется, что, чего бы вы ни добились, вам всегда будет

хотеться большего. Вы честолюбивы. Честолюбие — им я восхищаюсь больше всего. Не

останавливаться, не опускать руки, не сдаваться, а упорно трудиться и добиваться своего…

Я понимаю, мистер Таггарт… даже если мне и недоступны все высокие мысли.

— Научишься.

— О, я буду так стараться!

Она по-прежнему смотрела на него с восхищением. Он ходил по комнате, купаясь в

этом взгляде, как в нежном солнечном свете. Таггарт подошел к бару, чтобы вновь

наполнить свой стакан. В нише за баром висело зеркало. В нем он увидел свое отражение:

длинное тело, искривленное небрежной, неряшливой позой, как будто отрицавшее само

понятие грациозности, редеющие волосы и вялый, бесцветный рот. Его внезапно поразила

мысль, что она не видит его истинного лица, а видит героя-строителя, с гордо

расправленными плечами и развевающимися на ветру волосами. Таггарт усмехнулся,

чувствуя, что неплохо подшутил над ней, ощущая смутное удовлетворение, напоминавшее

радость победы: превосходство, порожденное тем, что он ее околпачил.

Потягивая коктейль, он посмотрел на дверь своей спальни и подумал об обычном

завершении подобных приключений. Ему казалось, что это будет нетрудно: девушка

слишком благоговела перед ним, чтобы сопротивляться. Она сидела на свету, слегка склонив

голову, и он видел красно-коричневые отблески ее волос и полоску нежной, гладкой кожи у

нее на плече. Таггарт отвернулся. «А зачем?» — подумал он.

Слабое желание, которое он испытывал, было не более чем чувством физического

дискомфорта. Главным импульсом, подталкивавшим его к действию, была мысль не о

девушке, а о мужчинах, которые не упустили бы подобной возможности. Он признавал, что

Шеррил куда лучше, чем Бетти Поуп, пожалуй, она была самым лучшим человеком, с

которым его сводила судьба. Это признание оставило его абсолютно равнодушным. Он

испытывал к Шеррил то же, что и к Бетти Поуп: полное отсутствие чувств. Перспектива

получить удовольствие не стоила труда; у него не было никакого желания получать

удовольствие.

— Уже поздно, — сказал он. — Где ты живешь? Давай-ка я налью тебе еще и отвезу

тебя домой.

Когда он попрощался с ней, стоя у дверей жалкого дома, расположенного в районе

трущоб, Шеррил заколебалась, пытаясь подавить в себе желание задать ему вопрос, хотя ей

очень этого хотелось.

— Я еще… — начала было она и замолчала.

— Что?

— Нет, нет, ничего.

Таггарт знал, что Шеррил хотела спросить, увидит ли она его еще, и ему доставило

удовольствие не отвечать, хотя он знал, что обязательно увидит.

Она снова, словно в последний раз, взглянула на него и серьезно сказала тихим

голосом:

— Мистер Таггарт, я очень благодарна вам за то, что вы… любой другой мужчина на

вашем месте попытался бы… ему было бы нужно только это, но вы настолько выше всего

этого, настолько выше…

Таггарт наклонился к ней. На его лице появилась легкая улыбка заинтересованности.

— А ты бы согласилась? — спросил он.

Она отстранилась от него, внезапно ужаснувшись собственным словам.

— О Господи… я не это хотела сказать. Я не пыталась намекнуть…

Она густо покраснела, резко повернулась и убежала вверх по длинной крутой лестнице.

Таггарт стоял на тротуаре, ощущая непривычное тяжелое, смутное удовлетворение,

словно он совершил добродетельный поступок и тем самым отомстил каждому, кто

приветствовал поезд, стоя вдоль линии Джона Галта.

Когда они прибыли в Филадельфию, Реардэн ушел, не сказав ни слова, словно ночи,

проведенные вместе на обратном пути, ничего не значили в мире дневной реальности

наводненных людьми платформ и проезжавших мимо поездов, — реальности, которую он

всегда так уважал. В Нью-Йорк Дэгни поехала одна. Но поздно вечером в день приезда в ее

квартире раздался звонок, и она знала, что ждала этого.

Войдя, Реардэн ничего не сказал, но посмотрел на Дэгни так, что его молчание

показалось ей куда более теплым приветствием, чем любые слова. На его лице появилось

что-то вроде презрительной улыбки, одновременно признававшей и насмехавшейся над его

осознанием тех томительных часов нетерпеливого ожидания, которые пережили они оба. Он

стоял посреди гостиной и неторопливо осматривался; это была ее квартира, единственное

место в городе, которое было причиной его двухлетних мучений, о котором он не смел даже

думать, но куда постоянно устремлялись его мысли, место, недоступное для него. Сейчас он

вошел с небрежным видом хозяина. Он сел в кресло, вытянув ноги, а Дэгни стояла перед

ним, словно ждала разрешения сесть, и это ожидание доставляло ей удовольствие.

— Должен ли я сказать, что ты блистательно проявила себя, построив эту линию? —

спросил он.

Дэгни удивленно взглянула на него — он никогда не говорил ей подобных

комплиментов. В его голосе сквозила неподдельная искренность, но лицо сохраняло едва

уловимое насмешливое выражение; у нее возникло чувство, будто он говорит все это с

какой-то непонятной целью.

— Я целый день только и делал, что отвечал на вопросы о тебе, о линии, о металле и о

будущем. И еще принимал заказы на металл Реардэна. Они поступают со скоростью тысяча

тонн в час. Когда это было, девять месяцев назад? Я не мог получить ни единого заказа.

Сегодня мне пришлось отключить телефон, чтобы отделаться от тех, кто хотел поговорить

лично со мной о том, как им необходим металл Реардэна. А что делала сегодня ты?

— Не знаю. Пыталась слушать отчеты Эдди, пыталась скрыться от людей, пыталась

найти подвижной состав, чтобы вывести на линию Джона Галта побольше поездов, потому

что расписание, которое я составила раньше, явно не годится, так мы не справимся даже с

заказами, которые поступили лишь за эти три дня.

— Сегодня многие хотели увидеться с тобой, не так ли?

— Да, а что?

— Они отдали бы все на свете, чтобы поговорить с тобой, да?

— Да… наверное.

— Репортеры расспрашивали меня, какая ты. Молодой парень из местной газетенки все

повторял, что ты необыкновенная женщина. Он сказал, что побоялся бы разговаривать с

тобой, если бы ему предоставилась такая возможность. И он прав. Будущее, о котором все

говорят и которого так боятся, будет таким, каким его сделаешь ты, потому что ты

обладаешь силой и мужеством, которых никому из них не понять. Это твоя сила открыла

перед ними дорогу к богатству, по которой все они теперь ползут, сила идти против всех и не

признавать ничьей воли, кроме собственной.

Дэгни поняла, какую цель он преследовал, говоря все это. Она стояла посреди комнаты,

выпрямившись и уперев руки в бока. Ее лицо было суровым и непреклонным. Она

выслушивала его похвалы так, словно это были обжигающие оскорбления.

— Тебе ведь тоже все время задавали вопросы? — сказал он, наклонившись вперед и

пристально глядя ей в глаза. — На тебя смотрели с восхищением, словно ты стоишь на

вершине горы, и тебя отделяет от всех огромное расстояние, и люди могут только обнажить

перед тобой головы, да?

— Да, — прошептала она.

— Люди смотрели на тебя так, словно знали, что никто не имеет права приблизиться к

тебе, заговорить в твоем присутствии или прикоснуться к складке твоего платья. Они ведь

смотрели на тебя с уважением, с восторгом?

Реардэн схватил Дэгни за руку, повалил на колени, наклонился и поцеловал ее. Дэгни

беззвучно рассмеялась, но глаза ее уже были полузакрыты, окутаны пеленой наслаждения.

Несколько часов спустя, когда, лежа в постели, Реардэн нежно гладил ее тело, он вдруг

спросил, склонившись над ней, — и она поняла, что этот вопрос долго мучил его, увидев, как

напряглось его лицо, услышав сдавленный стон, вырвавшийся из его груди, поняла, хотя его

голос прозвучал тихо и ровно:

— Кто обладал тобой до меня?

Он смотрел на нее так, будто его вопрос обрел зримое воплощение — четкое, со всеми

подробностями — и это зрелище было ему омерзительно, но он не хотел отвести взгляд. В

его голосе звучали презрение, ненависть, страдание и вместе с тем какая-то необыкновенная

заинтересованность, не имевшая ничего общего с душевными терзаниями. Он задал этот

вопрос, крепко прижав ее к себе.

Она ответила, и ее голос прозвучал ровно и спокойно, но он заметил в ее глазах

недобрые огоньки, словно предостерегавшие его, что она все поняла.

— До тебя у меня был всего один мужчина, Хэнк.

— Когда?

— Когда мне было семнадцать.

— И долго это продолжалось?

— Несколько лет.

— Кто он?

Лежа на его руке, Дэгни слегка отстранилась. Он наклонился к ней, лицо его

напряглось. Она выдержала его взгляд.

— Этого я тебе не скажу, — ответила она.

— Ты любила его?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Тебе нравилось спать с ним?

— Да.

От смеха, искрившегося в ее глазах, ответ прозвучал как звонкая пощечина. Дэгни

смеялась, потому что знала: именно такого ответа он боялся и именно такой ответ хотел

услышать.

Он заломил ей руки за спину. Дэгни лежала беспомощная, прижавшись к нему грудью;

она почувствовала резкую боль в лопатках и услышала злость и удовольствие, прозвучавшие

в его хрипловатом голосе:

— Кто он?

Дэгни, не отвечая, смотрела на него. Ее темные глаза излучали какой-то

необыкновенный свет, и он заметил, что ее искаженные болью губы сложились в

насмешливую улыбку.

Поцеловав ее, он увидел, как эта улыбка исчезла, уступив место выражению

покорности и смирения. Он сжимал ее тело так, словно неистовство и отчаяние, с которыми

он овладевал ею, могли уничтожить его неведомого соперника, стереть его из ее прошлого,

более того, словно благодаря неистовству и отчаянию все, что было связано с ней, даже его

соперник, превращалось для него в источник наслаждения. Она прильнула к нему, яростно

обхватив его руками, и он понял, что она хотела, чтобы ею овладевали именно так и не

иначе.

Лента конвейера мерно ползла на фоне огненных полосок вечернего неба, поднимая

уголь к вершине далекого элеватора; бесчисленное множество маленьких черных бадеек

появлялось словно откуда-то из-под земли и по диагонали поднималось вверх через

освещенное лучами заходящего солнца небо. Гремя цепями, молодой человек в синей

спецовке закреплял станки и оборудование на вагонах-платформах, стоявших на запасных

путях шарикоподшипниковой компании Квинна из Коннектикута.

Мистер Моуэн из Объединенной компании по производству стрелок и сигнальных

систем стоял рядом с человеком в спецовке. Он остановился, чтобы понаблюдать за ним,

возвращаясь домой со своего завода. На нем было легкое пальто, обтягивающее

приземистое, с брюшком тело, и котелок, покрывавший голову с седеющими светлыми

волосами. В воздухе чувствовалось дыхание приближающихся осенних холодов. Все

заводские ворота были широко распахнуты; рабочие вывозили краны и станки. Как будто из

тела вынимают все жизненно важные органы и оставляют лишь скелет, подумал мистер

Моуэн.

— Еще одна? — спросил Моуэн, указав пальцем на завод, хотя ответ был ему

прекрасно известен.

— Что? — отозвался молодой человек, который только сейчас заметил, что Моуэн

стоит рядом.

— Еще одна компания переезжает в Колорадо?

— Угу.

— За последние две недели это уже третья компания. Из Коннектикута. А что сейчас

творится в Нью-Джерси, на Род-Айленде, в Массачусетсе и по всему Атлантическому

побережью… — Молодой человек не обращал на Моуэна никакого внимания и, похоже, не

слушал. — И все утекает в Колорадо. Все деньги. — Молодой человек перебросил цепь

через что-то покрытое брезентом и начал взбираться вверх. — Людям подобает испытывать

хоть какое-нибудь чувство к родному штату, преданность ему… А они бегут. Не понимаю,

что происходит с людьми.

— Это все из-за закона.

— Из-за какого закона?

— Закона о равных возможностях.

— То есть как?

— Я слышал, что мистер Квинн год назад собирался открыть филиал в Колорадо. Закон

лишил его такой возможности, вот он и решил полностью перебраться туда.

— Не думаю, что это может служить оправданием. Этот закон был необходим. Стыд и

позор — старые фирмы, которые проработали здесь целые поколения… Нужен специальный

закон…

Молодой человек работал быстро и ловко, словно получал от этого удовольствие. За

его спиной к небу, грохоча, поднимался конвейер. Вдали, возвышаясь словно флагштоки,

виднелись четыре трубы, над которыми в освещенном закатом небе медленно развевались

длинные дымовые знамена.

Моуэн помнил эти трубы еще со времен своего отца и деда, когда был маленьким.

Тридцать лет он наблюдал из окон своего кабинета за лентой конвейера. То, что компания

Квинна исчезнет с этой улицы, казалось ему непостижимым. Он знал о решении Квинна и не

верил этому; скорее, верил так же, как всем словам, которые слышал или сам произносил:

как звукам, которые не имели непосредственного отношения к реальному миру. Теперь он

знал, что это не пустые слова. Он стоял на запасном пути около вагонов, словно их еще

можно было остановить.

— Это несправедливо. — Он обращался главным образом к полоске вечернего неба, но

слышать его мог только молодой человек. — Во времена моего отца все было иначе. Я птица

невысокого полета, ни с кем не хочу драться. Да что же происходит с миром? — Его вопрос

остался без ответа. — Вот ты, к примеру. Они забирают тебя с собой в Колорадо?

— Меня? Нет. Я здесь не работаю. Я получил эту работу лишь на время, помогаю все

отгрузить.

— И куда же ты пойдешь, когда они уедут?

— Понятия не имею.

— А что ты будешь делать, если и другие последуют за ними?

— Ждать и смотреть.

Моуэн в сомнении уставился на рабочего: он не знал, к кому в большей степени

относится этот ответ — к нему или к этому парню. Но тот сосредоточился на работе и даже

не смотрел вниз. Парень двинулся к следующей платформе, и Моуэн последовал за ним,

глядя вверх и словно взывая к чему-то в небесах:

— У меня тоже есть права! Я здесь родился. И думал, что, когда вырасту, все старые

компании останутся здесь. Я думал, что буду управлять заводом, как мой отец. Человек —

часть общества, разве он не имеет права рассчитывать на общество?.. С этим надо что-то

делать.

— С чем?

— Я знаю, ты считаешь это чем-то выдающимся — весь этот бум вокруг «Таггарт

трансконтинентал» и металла Реардэна, эту золотую лихорадку в Колорадо, это шумное

веселье, устроенное Вайетом и его друзьями, которые расширяют свое производство, словно

переполненный чайник, брызжущий кипятком во все стороны! Все думают, что это что-то

грандиозное, куда ни ткнись, везде только об этом и говорят. Люди просто обалдели, все что-

то планируют, словно шестилетние дети, собирающиеся на каникулы. Можно подумать,

наступил какой-то общенациональный медовый месяц, бесконечное Четвертое июля.

Парень не ответил.

— Я так не считаю, — сказал Моуэн и добавил чуть тише: — Газеты тоже так не

думают, учти, газеты ничего такого не пишут.

В ответ Моуэн услышал лишь лязг цепей.

— Почему все бегут в Колорадо? Что там есть такого, чего нет у нас?

Парень усмехнулся:

— Может быть, здесь есть что-то такое, чего нет у них?

— Но что именно? Я этого никак не могу понять. Это же отсталый, примитивный штат.

У них нет даже нормального правительства. Это худшее правительство во всей федерации.

Самое ленивое. Оно ничего не делает, если не принимать во внимание суд и полицию. Оно

ничего не делает для людей. Никому не помогает. Не понимаю, почему наши лучшие

компании так рвутся туда.

Парень взглянул на него, но ничего не ответил. Моуэн вздохнул:

— Это неправильно. Закон о равных возможностях по замыслу очень хорош. У каждого

должен быть шанс в жизни. Стыд и позор, что такие люди, как Квинн, нечестно используют

этот закон. Почему он не позволил кому-то другому начать производство

шарикоподшипников в Колорадо?.. Почему люди из Колорадо не оставят нас в покое?

Компания «Стоктон фаундри» не имела права начинать производство железнодорожных

стрелок и сигнальных систем. Я занимаюсь этим уже долгие годы, у меня право

старшинства. Это несправедливо, это самая что ни на есть хищническая конкуренция, надо

запретить ее. Где я теперь буду продавать стрелки и сигнальные системы? Кому я их буду

продавать? В Колорадо были две большие железные дороги. Теперь «Финикс — Дуранго»

больше нет, осталась лишь «Таггарт трансконтинентал». Это несправедливо. Зачем они

прогнали Дэна Конвэя? Должно же быть место для конкуренции. Я целых полгода ждал,

когда Орен Бойл поставит мне сталь, а сейчас он говорит, что не может ничего обещать,

потому что металл Реардэна разрушил его рынок ко всем чертям, на этот металл возник

небывалый спрос, и Бойл вынужден сокращать производство. Несправедливо, что Реардэну

дозволено разрушать чужие рынки сбыта. Я тоже хочу получить этот металл, он мне нужен,

но поди достань его! За ним такая очередь, что, выстрой всех в одну колонну, и она

растянется на три штата. Никто не может получить его металл за исключением его старых

друзей, таких как Вайет, Денеггер и им подобные. Это несправедливо. Это дискриминация. Я

ничем не хуже других и имею право на свою долю металла.

Парень оторвался от работы и сказал:

— На прошлой неделе я был в Пенсильвании и видел заводы Реардэна. Вот где кипит

работа! Они строят четыре новые печи, еще шесть на подходе… Новые печи, — сказал он,

глядя на юг, — последние пять лет их не строили на всем Атлантическом побережье. — Он

стоял на завернутом в брезент моторе и смотрел на сгущавшиеся сумерки с едва уловимой

улыбкой, в которой чувствовались пыл и страстное стремление, — так человек вспоминает

вдалеке о любимой. — Кипит работа… — повторил он.

Затем улыбка резко исчезла с его лица. Он дернул цепь — это был первый срыв в его

спокойных, уверенных движениях, что-то вроде вспышки гнева.

Моуэн посмотрел на горизонт, на конвейер, колеса и дым; дым медленно и спокойно

рассеивался в воздухе, растянувшись в сторону Нью-Йорка длинной лентой, исчезающей

где-то за горизонтом. Ему стало спокойнее, когда он подумал о Нью-Йорке, объятом этими

языками священного огня, окольцованном трубами заводов, цистернами с бензином,

кранами и линиями высоковольтных передач. Он почувствовал приток сил, исходивший от

каждого строения знакомой улицы. Ему нравился силуэт возвышавшегося над ним молодого

парня; в том, как тот работал, было что-то успокаивающее, как в линии горизонта… И все же

Моуэн задавался вопросом, почему у него возникло такое чувство, будто где-то росла и

ширилась трещина, разъедающая прочные, сложенные на века стены.

— Надо что-то делать, — сказал Моуэн. — На прошлой неделе разорился один мой

друг. Он добывал нефть, у него было несколько скважин в Оклахоме. Не смог конкурировать

с Вайетом. Надо ввести ограничения на добычу нефти. Надо запретить Вайету добывать так

много нефти, не то он всех смоет с рынка… Вчера я застрял в Нью-Йорке. Пришлось

оставить там машину и возвращаться домой на этом чертовом поезде. Я не смог заправиться,

говорят, в городе страшная напряженка с бензином… Так нельзя. С этим надо что-то

делать… — Глядя на горизонт, мистер Моуэн задался вопросом, в чем заключается

безымянная угроза всему окружающему и от кого она исходит.

— Что вы хотите с этим делать? — спросил парень.

— Кто, я? — удивился Моуэн. — Откуда я знаю? Я человек маленький и не могу

решать национальных проблем. Я просто хочу зарабатывать себе на жизнь. Но должен же

кто-то исправить все это… Это неправильно… Послушай, как тебя зовут?

— Оуэн Келлог.

— Послушай, Келлог, как ты думаешь, что будет с миром?

— Вам это ни к чему.

На одной из башен вдали раздался гудок для рабочих ночной смены, и Моуэн вдруг

понял, что время уже позднее. Он вздохнул и, застегивая пальто, повернулся, чтобы уйти.

— Любые проблемы решаются, — сказал он. — Предпринимаются шаги.

Конструктивные шаги. Законодательное собрание приняло закон, который дает более

широкие полномочия Отделу экономического планирования и национальных ресурсов. На

должность директора назначен очень способный человек. Не могу сказать, что слышал о нем

раньше, но газеты говорят, что он еще заявит о себе. Его зовут Висли Мауч.

Дэгни стояла у окна в своей гостиной и смотрела на город. Было поздно, и огни города

напоминали последние искорки, догоравшие на черном пепелище большого костра.

Она ощущала необыкновенное спокойствие и жалела, что не может дать волю чувствам

и вновь пережить каждое мгновение месяца, который стремительно промчался мимо нее. У

нее не было времени почувствовать, что она возвратилась в свой кабинет в здании «Таггарт

трансконтинентал». Работы было так много, что она забыла, что это возвращение из ссылки.

Она не помнила, что сказал ей Джим по возвращении и сказал ли он что-нибудь вообще. В

мире был лишь один человек, мнение которого ей хотелось узнать. Она позвонила в отель

«Вэйн-Фолкленд», но ей сказали, что сеньор Франциско Д'Анкония уехал обратно в Буэнос-

Айрес.

Она помнила мгновение, когда расписалась под длинным юридическим документом,

положив тем самым конец линии Джона Галта. Отныне это вновь стало линией Рио-Норт

компании «Таггарт трансконтинентал», но рабочие поездных бригад называли линию

прежним именем. Ей тоже трудно было забыть его. Дэгни заставляла себя не употреблять

слова «линия Джона Галта» и задавалась вопросом, почему это требовало от нее усилий и

почему от этого ей становилось грустно.

Однажды вечером, поддавшись внезапному порыву, она завернула за угол здания

компании и направилась к глухому закоулку, чтобы в последний"раз взглянуть на офис

«Джон Галт инкорпорейтэд». Дэгни сама не знала, чего хотела, — просто посмотреть,

думала она. Вдоль тротуара стоял деревянный забор — старое здание сносили. Дэгни

перелезла через забор и при свете уличного фонаря, который когда-то отбрасывал на тротуар

тень таинственного незнакомца, посмотрела через окно на то, что осталось от ее бывшего

офиса. От первого этажа не осталось ничего; стены рухнули, с потолка свисали

искореженные трубы, пол был усеян битым кирпичом. Смотреть было не на что.

Она спросила Реардэна, не приходил ли он однажды ночью прошлой весной к ней под

окна, борясь с желанием зайти. Но прежде чем тот ответил, поняла, что это был не он. Дэгни

не сказала ему, почему задала этот вопрос. Она сама не понимала, почему это воспоминание

временами беспокоило ее.

За окном гостиной в темном небе, словно небольшой ярлык, висел светящийся

прямоугольник календаря: второе сентября. Дэгни дерзко улыбнулась, вспомнив о гонке,

которую вела с календарем: больше нет никаких крайних сроков, подумала она, нет преград,

нет угроз, нет предела.

Дэгни услышала звук поворачивающегося в замке ключа; она ждала этого звука, и ей

очень хотелось услышать его сегодня вечером.

Реардэн вошел, как входил уже много раз, известив о своем приходе лишь скрипом

ключа, который дала ему она сама. Он бросил на стул шляпу и пальто — этот жест уже стал

для нее привычным. На нем был черный вечерний костюм.

— Привет, — сказала Дэгни.

— Я все еще жду вечера, когда, войдя в квартиру, не застану тебя дома, — ответил он.

— В таком случае тебе придется позвонить в «Таггарт трансконтинентал».

— В любой вечер? И ты не можешь быть в другом месте?

— Ревнуешь, Хэнк?

— Нет. Просто любопытно, что это за чувство — ревность.

Он смотрел на нее, не позволяя себе приблизиться, намеренно продлевая удовольствие

от осознания того, что может сделать это, когда захочет. На Дэгни была узкая юбка от

делового костюма и блузка из прозрачной белой ткани, сшитая как мужская рубашка.

Просторная блузка, заправленная в юбку, поднималась к груди пышным колоколом,

подчеркивая изящество бедер. В свете лампы, стоявшей за спиной Дэгни, Реардэн видел

изящные очертания ее стройной фигуры сквозь прозрачную ткань блузки.

— Как прошел банкет? — спросила Дэгни.

— Отлично. Я сбежал, как только представилась возможность. А ты почему не

пришла? Тебя ведь приглашали.

— Мне не хотелось видеть тебя в обществе.

Он посмотрел на нее, давая понять, что понял смысл ее ответа. На его лице появилась

едва уловимая веселая улыбка.

— Ты много потеряла. Национальный совет по вопросам металлургической

промышленности никогда больше не пойдет на такое испытание и не пригласит меня в

качестве почетного гостя. Никогда, если это будет зависеть от них.

— Что случилось?

— Ничего. Просто морс громких речей.

— А для тебя это было тяжким испытанием?

— Нет… Хотя да — в некотором роде. Мне действительно хотелось получить

удовольствие от этого банкета.

— Хочешь выпить?

— Да, не откажусь.

Дэгни повернулась к бару, но он остановил ее, схватив сзади за плечи. Он запрокинул

ей голову и поцеловал ее. Когда он отнял губы, она вновь требовательным жестом наклонила

его голову, словно подчеркивая свое право на это. Затем Дэгни отошла от него.

— Не надо, не наливай, — сказал Реардэн. — Мне не хочется пить, просто хотелось

посмотреть, как ты меня обслужишь.

— Что ж, тогда позволь мне обслужить тебя.

— Нет уж.

Он улыбался, растянувшись на кушетке и заложив руки за голову. Он чувствовал себя

как дома; это был первый дом, который он обрел в своей жизни.

— Знаешь, хуже всего на этом банкете было то, что все хотели, чтобы он скорее

закончился. Не понимаю, зачем они вообще его устроили. Они не обязаны были этого

делать. И тем более не в мою честь.

Дэгни взяла пачку сигарет, протянула ее ему, затем, щелкнув зажигалкой, поднесла

язычок пламени к кончику его сигареты, давая понять, что ждет. Она улыбнулась в ответ на

его усмешку и села на подлокотник кресла в другом конце комнаты.

— Почему ты принял приглашение, Хэнк? Ты ведь всегда отказывался присоединиться

к ним, — спросила она.

— Мне не хотелось отвергать предложение о перемирии — ведь я их победил, и они

это знают. Я никогда не стану одним из них, но просьба быть почетным гостем… Я подумал,

что они умеют проигрывать, что это великодушно с их стороны.

— С их стороны?

— Ты хочешь сказать — с .моей?

— Хэнк! После всего, что они сделали, чтобы остановить тебя?

— Но победил ведь я? Вот я и подумал… Знаешь, я не виню их в том, что они не

смогли сразу понять, насколько ценен мой металл… ведь в конце концов они это поняли.

Каждый из нас познает все по-своему и в свое время. Конечно, я понимал, что во всем этом

много трусости, зависти и лицемерия, но думал, что это лишь поверхностное. Теперь, когда я

доказал свою правоту, доказал во всеуслышание, я подумал, что истинным мотивом, из-за

которого они пригласили меня, является то, что они по достоинству оценили металл

Реардэна, и…

Он на мгновенье замолчал, и Дэгни улыбнулась, зная слова, которых он не произнес:

«И ради этого я простил бы кого угодно и что угодно».

— Но все было не так, и я не понимаю их мотивов. Дэгни, я вообще не думаю, что они

чем-то руководствовались, устраивая этот банкет. Они сделали это не для того, чтобы

польстить мне, что-то получить от меня или оправдаться в глазах общества. Этот банкет не

преследовал никакой цели, не имел никакого смысла. Им было наплевать, когда они

обливали мой металл грязью, им наплевать и сейчас. Они не так уж и боятся, что я

вышвырну их с рынка, их, в сущности, не волнует даже это. Знаешь, на что это было

похоже? Они словно слышали, что существуют определенные ценности, которые следует

почитать, и что подобный банкет как раз и является способом выражения почтения, — так

они и сделали. Они похожи на призраков, движимых каким-то отдаленным эхом,

доносящимся из лучших времен. Это… это выше моих сил.

— И ты еще сомневаешься в своем великодушии! — сказала Дэгни. Ее лицо

напряглось.

Реардэн взглянул на нее, и в его глазах блеснули веселые огоньки.

— Почему они приводят тебя в такую ярость?

— Тебе хотелось получить удовольствие от этого банкета… — тихо сказала Дэгни,

чтобы скрыть нежность, прозвучавшую в ее голосе.

— Пожалуй, так мне и надо. Не стоило ожидать чего-то необыкновенного. Я и сам не

знаю, чего хотел.

— Я знаю.

— Мне никогда не нравились подобные мероприятия. Не понимаю, почему мне

показалось, что все будет иначе. Понимаешь, я шел туда с таким чувством, словно мой

металл изменил все на свете, даже людей.

— Да, Хэнк. Я понимаю.

— Похоже, это не то место, где следует чего-то искать… Помнишь, ты как-то сказала,

что праздники должны быть у тех, кому есть что праздновать?

Огонек сигареты остановился и завис в воздухе. Дэгни сидела неподвижно. Она

никогда не говорила с ним о том приеме или о чем-нибудь, связанном с его семейной

жизнью.

— Да, помню, — тихо сказала она через мгновение.

— Я понял тогда, что ты хотела этим сказать. Я понимаю это и сейчас.

Реардэн смотрел прямо на нее. Дэгни опустила глаза. Некоторое время Реардэн сидел

молча. Когда он вновь заговорил, его голос звучал очень весело.

— Самое худшее — не оскорбления, которыми тебя осыпают, а комплименты. Сегодня

меня просто тошнило от них, особенно когда все время повторяли, как я всем нужен — им,

городу, стране, просто всему миру. Судя по всему, в их понимании вершина славы — это

когда человек имеет дело с людьми, которым он нужен. Терпеть не могу тех, кто во мне

нуждается. — Реардэн посмотрел на нее: — А ты нуждаешься во мне?

— Отчаянно, — серьезно ответила Дэгни. Реардэн рассмеялся:

— Нет. Не в этом смысле. Ты сказала это не так, как они.

— Как я это сказала?

— Как делец, который платит за то, что ему нужно. Они же говорят как нищие,

которые в качестве платежного требования протягивают жестяную кружку.

— Я... плачу за это, Хэнк?

— Не надо корчить из себя невинность. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю, — улыбаясь, прошептала Дэгни.

— А, ну их к черту! — весело сказал Реардэн, растянувшись на кушетке. —

Общественный деятель из меня ни к черту. Да и не все ли равно? Нам плевать, что они

понимают, а что нет. Главное, что они оставят нас в покое. Путь свободен. Каким будет ваше

следующее предприятие, госпожа вице-президент?

— Трансконтинентальная железная дорога из металла

Реардэна.

— Когда желаете получить?

— Желаю завтра утром. Реально — через три года.

— Думаешь, сможешь сделать это всего за три года?

— Смогу, если Джон Галт… если Рио-Норт будет приносить такой же доход, как

сейчас.

— Твои доходы возрастут. Это только начало.

— Я уже разработала план капиталовложений. По мере поступления денег я

постепенно, отделение за отделением, начну замену старого главного пути на новый, из

металла Реардэна.

— Ладно. Как только дашь знать, я приступлю к работе.

— Старые рельсы я переброшу на боковые ветки. Если этого не сделать, они долго не

протянут. Через три года ты сможешь доехать по своим рельсам до самого Сан-Франциско,

если кому-то вздумается устроить там банкет в твою честь.

— Через три года мои заводы будут производить металл Реардэна в Колорадо,

Мичигане и Айдахо. Это уже мой план капиталовложений.

— Твои заводы? Филиалы?

— Ага.

— А как же Закон о равных возможностях?

— Неужели ты думаешь, что он продержится три года? Мы показали им такой

наглядный пример, что всю эту гниль как ветром сдует. С нами вся страна. Кто осмелится

остановить все это? Кто будет прислушиваться к этой пустой болтовне? Сейчас в

Вашингтоне работает мощное лобби толковых людей. На следующем же заседании от этого

закона и мокрого места не останется.

— Будем надеяться.

— В последние несколько недель я положил много сил, чтобы начать строительство

новых печей. Но сейчас дело пошло. Я могу расслабиться, спокойно сидеть за своим столом,

купаться в деньгах, заниматься пустяками, наблюдать, как нескончаемым потоком

поступают заказы на мой металл, и выбирать среди заказчиков тех, кто мне нравится…

Послушай, в котором часу завтра утром отходит первый поезд в Филадельфию?

— Не знаю.

— Не знаешь? Какой прок от такого вице-президента? Завтра в семь утра я должен

быть у себя на заводе. Есть что-нибудь около шести?

— По-моему, первый поезд отходит в пять тридцать.

— Ты разбудишь меня, чтобы я успел на него, или прикажешь задержать поезд?

— Разбужу.

Реардэн молчал. Дэгни сидела и смотрела на него. Он выглядел усталым, когда вошел,

но сейчас все признаки утомления исчезли с его лица.

— Дэгни, — сказал он вдруг изменившимся тоном, в котором слышалась

озабоченность, — почему ты не захотела видеть меня в обществе?

— Я не хочу быть частью твоей… официальной жизни. Реардэн ничего не ответил, но

через некоторое время спросил, словно между прочим:

— Когда ты последний раз была в отпуске?

— По-моему, два… нет, три года назад.

— И что ты делала?

— Поехала на месяц в горы Адирондак. Вернулась через неделю. На большее меня не

хватило.

— Я брал отпуск пять лет назад. Только проводил его в Орегоне. — Он лежал на спине

и смотрел в потолок. — Дэгни, давай возьмем отпуск и проведем его вместе. Сядем в мою

машину и махнем куда-нибудь на несколько недель, поедем куда глаза глядят, но

проселочными дорогами, туда, где нас никто не знает. Не оставим адреса, не будем читать

газет, забудем о том, что существуют телефоны, — полностью отрешимся от официальной

жизни.

Дэгни встала, подошла к кушетке и, заслонив собой свет лампы, посмотрела на него. Ей

не хотелось, чтобы он видел ее лицо; она с трудом сдерживала улыбку.

— Ты же сможешь взять пару недель отпуска? — спросил Реардэн. — Все наладилось

и идет своим чередом. Можно не волноваться. Другой такой возможности в ближайшие три

года у нас не будет.

— Хорошо, Хэнк, — сказала Дэгни, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно

спокойней.

— Ты согласна?

— Когда ты хочешь выехать?

— В понедельник утром,

— Хорошо.

Дэгни повернулась, собираясь отойти от него. Реардэн схватил ее за запястье и

притянул к себе. Она упала на него сверху. Он целовал ее, запустив одну руку ей в волосы, а

другую под блузку, лаская ее, опускаясь от плеч к талии, к ногам.

— И ты еще спрашиваешь, нуждаюсь ли я в тебе!.. — прошептала Дэгни.

Она отстранилась от него и поднялась с кушетки, отбросив назад упавшие на лицо

волосы. Реардэн лежал неподвижно и, прищурившись, смотрел на нее. В его глазах блестели

яркие огоньки необыкновенного интереса — пристального и слегка насмешливого. Дэгни

взглянула вниз: бретельки бюстгальтера разорвались, и он свисал от плеча к талии. Реардэн

лежал и смотрел на ее грудь, видневшуюся под прозрачной тканью блузки. Она подняла

руку, чтобы поправить бюстгальтер, но Реардэн легонько шлепнул ее по ладони. Дэгни

понимающе и насмешливо улыбнулась. Она нарочито медленно прошла через комнату и,

опершись руками о стол и отведя назад плечи, чуть склонилась вперед. Ему так нравился

этот контраст — строгость одежды и полуобнаженное тело, серьезный железнодорожный

руководитель и женщина, которая принадлежит ему.

Реардэн выпрямился. Он сел, скрестив и вытянув вперед ноги, сунув руки в карманы, и

смотрел на нее взглядом человека, оценивающего свою собственность.

— Вы сказали, что хотите построить трансконтинентальную железную дорогу из

металла Реардэна, госпожа вице-президент? — спросил он. — А что, если я вам его не дам?

Сейчас я могу выбирать клиентов и назначать любую цену, какую только захочу. Если бы

это было год назад, я бы потребовал, чтобы ты спала со мной в обмен на мой металл.

— Жаль, что ты этого не сделал.

— А ты бы согласилась?

— Конечно.

— В качестве сделки?

— Если бы покупателем был ты. Тебе бы это понравилось, правда?

— А тебе?

— Да… — прошептала она.

Он подошел к ней, схватил за плечи и сквозь тонкую ткань блузки прижался губами к

ее груди.

Затем, продолжая держать Дэгни за плечи, молча посмотрел на нее.

— Что ты сделала с браслетом? — наконец спросил он. Они никогда раньше не

затрагивали эту тему. Дэгни пришлось выдержать паузу, чтобы ее голос прозвучал ровно и

спокойно:

— Он у меня.

— Я хочу, чтобы ты носила его.

— Если кто-нибудь догадается, тебе будет гораздо хуже, чем мне.

— Носи его.

Дэгни достала браслет из его металла и молча протянула Реардэну, глядя ему в глаза.

На ее ладони, поблескивая, лежал зеленовато-голубой браслет. Не отводя глаз, Реардэн

застегнул браслет на ее запястье. Когда замочек застежки клацнул в его пальцах, Дэгни

наклонилась и поцеловала его рук)

Земля убегала под капот автомобиля. Разматывавшаяся среди холмов Висконсина

автострада была единственным свидетельством труда человека, непрочной нитью,

протянувшейся через море низкого кустарника, травы и деревьев. Это море расстилалось

вокруг, играя желтыми и оранжевыми красками, временами вспыхивая ярко-красными

полосками на склонах холмов и остатками зелени в ложбинах, простиравшихся под

нависавшим сверху чисто-голубым небом. Среди этих открыточных красок капот

автомобиля, в котором, поблескивая солнечными лучами, отражалось осеннее небо,

напоминал произведение ювелирного искусства.

Дэгни сидела у окна, вытянув ноги вперед. Ей нравилось удобное широкое сиденье,

нравилось ощущать тепло солнечных лучей на плечах. Она наслаждалась простиравшимся

перед ней великолепным пейзажем.

— Что я действительно хотел бы увидеть, так это рекламный щит, — сказал Реардэн.

Дэгни рассмеялась: сам того не зная, он высказал ее мысль.

— Что продавать и кому? Нам уже час не попадается навстречу ни единого дома или

машины.

— Вот это мне и не нравится. — Реардэн нахмурился и слегка наклонился вперед,

ближе к рулю. — Взгляни на эту дорогу.

Длинная полоска бетона побелела, как кости, брошенные в знойной пустыне, словно

солнце и снег начисто стерли следы колес, масла и бензина, лишив поверхность блеска,

всегда сопутствующего автомобильному движению. Из трещин в бетоне торчала зеленая

трава. Эту дорогу уже много лет не ремонтировали и не пользовались ею; но трещин было

мало.

— Хорошая дорога, — сказал Реардэн. — Ее строили надолго, и у того, кто ее

построил, должно быть, были веские основания предполагать, что здесь будет очень

оживленное движение.

— Да… ты прав.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказала Дэгни и улыбнулась. — Но вспомни, как часто люди

жалуются, что рекламные щиты уродуют пейзаж. Что ж, вот им не обезображенная

местность. Пусть любуются. — И добавила: — Я таких людей ненавижу.

Ей не нравилось беспокойство, которое она ощущала и которое еле заметно разъедало

удовольствие этого дня. За последние три недели это беспокойство временами посещало ее,

когда она смотрела на пейзаж, мелькавший за окошком автомобиля. Дэгни улыбнулась:

капот был неподвижной точкой в поле ее зрения, под которой бежала земля; он был центром,

фокусом, источником чувства безопасности в мутном расплывающемся мире… капот

автомобиля у нее перед глазами и руки Реардэна на рулевом колесе… Она улыбнулась,

подумав, что чувствует себя вполне удовлетворенной, ограничив свой мир этими

очертаниями.

После недели путешествия, когда они ехали наугад, отдаваясь на милость неведомых

проселочных дорог, Реардэн однажды утром сказал:

— Дэгни, должен ли отдых быть бесцельным? Она рассмеялась:

— Нет. Какой завод ты хочешь осмотреть?

Реардэн улыбнулся — ему не нужно было чувствовать себя виноватым, не нужно было

ничего объяснять.

— Я слышал об одном заброшенном руднике возле Сагино Бей. Говорят, он полностью

выработан.

Они поехали через Мичиган к этому руднику. Приехав, долго ходили по пустынным

заброшенным участкам. На фоне неба, словно скелет, возвышались останки крана, у них из-

под ног, гремя, выкатился какой-то ржавый котелок. Дэгни ощутила наплыв уже знакомого

беспокойства, на этот раз более острого и грустного, но Реардэн бодро сказал:

— Выработанный, черта с два! Я им покажу, сколько руды и Аенег отсюда еще можно

выкачать.

Возвращаясь к машине, он сказал:

— Я купил бы этот рудник завтра же утром, если бы мог найти нужного человека и

поставить его работать здесь.

На следующий день, когда они ехали на юго-запад, он вдруг сказал после долгого

молчания:

— Нет, придется подождать, пока этот закон не отправят в мусорную корзину. Если кто

может разработать этот рудник, ему моя помощь не нужна. А кому она нужна, тот гроша

ломаного не стоит.

Они, как всегда, свободно говорили о своей работе, в полной уверенности, что поймут

друг друга. Но они никогда не разговаривали о себе. Реардэн вел себя так, словно их

страстное влечение было физическим явлением, не подлежащим разумному определению.

Каждую ночь она словно лежала в объятиях чужого, незнакомого человека, который

позволял ей видеть дрожь ощущений, пробегавших по его телу, но ничто не выдавало,

отзывается ли эта дрожь какими-нибудь чувствами в его душе. Каждую ночь она лежала

рядом с ним, обнаженная, на ее руке неизменно поблескивал зеленовато-голубой браслет из

металла Реардэна.

Она знала, каких мучений ему стоило расписываться в регистрационных журналах

замызганных придорожных гостиниц — мистер и миссис Смит, — знала, как он ненавидел

это. Иногда по плотно сжатым губам она замечала едва уловимое выражение злости на его

лице, появлявшееся, когда он вписывал эти имена, столь естественные для той банальной

лжи, к которой они вынуждены были прибегать, — злости на тех, из-за кого эта ложь стала

неизбежной. Ей было безразлично понимающее лукавство гостиничной прислуги, словно

подразумевавшее, что служащие и постояльцы являются соучастниками постыдного деяния,

имя которому — стремление к наслаждению. Но Дэгни знала, что, когда они одни, когда он

обнимает ее, это не имеет для него никакого значения; в такие минуты его глаза были

живыми и безгрешными.

Они колесили по забытым людьми проселочным дорогам, минуя маленькие города,

проезжая места, которых они давно не видели. Глядя на эти города, Дэгни ощущала тревогу

— Прошло много дней, прежде чем она поняла, чего ей не хватает: вида свежей краски.

Дома походили на людей в помятых костюмах, которые утратили всякое желание горделиво

выпрямиться: карнизы напоминали опущенные плечи, ступеньки крылечек — разорвавшиеся

швы, а разбитые окна — неряшливые заплаты. Люди на улицах глазели на новую машину не

как на что-то редкостное, а так, словно блестящий черный силуэт был призрачным миражом

из другого мира. Машин на улицах городов было очень мало, и большую часть их тащили за

собой лошади. Дэгни уже забыла изначальный смысл словосочетания «лошадиная сила», и

ей не нравилось видеть, как все это возвращается.

Она не рассмеялась, когда однажды на переезде местной железной дороги Реардэн

усмехнулся, указав на доисторический паровоз, который, натужно пыхтя, выполз из-за

холма, выкашливая через длинную трубу клубы черного дыма.

— Боже мой, Хэнк, это не смешно!

— Я знаю, — ответил он.

От этого места их отделяли семьдесят миль — час пути, когда она сказала:

— Хэнк, ты можешь себе представить «Комету Таггарта», которую тащит через весь

континент паровоз?

— Что с тобой, Дэгни? Возьми себя в руки!

— Извини… Просто я подумала, что все бесполезно, моя новая дорога и твои новые

печи, если мы не найдем человека, который смог бы производить двигатели для

локомотивов. Если мы не найдем его как можно быстрее.

— Тед Нильсен из Колорадо — вот человек, который тебе нужен.

— Да, если он найдет способ открыть новый завод. Он вложил больше денег, чем

следовало, в акции «Джон Галт инкорпорейтэд».

— Но это оказалось весьма прибыльным капиталовложением, правда?

— Да, но он потерял время. Сейчас он готов взяться за дело, но не может найти

станков. Их нигде не купить, нигде и ни за какие деньги. Он не получает ничего, кроме

обещаний и отсрочек. Он перешерстил буквально всю страну в поисках старого

оборудования с закрытых заводов, которое мог бы использовать. Если он в ближайшее время

не начнет производство…

— Начнет.

— Хэнк, — вдруг сказала она, — мы не могли бы съездить в одно место?

— Конечно. Куда угодно. Где это?

— В штат Висконсин. Во времена моего отца там была крупная компания по

производству двигателей. Наша железнодорожная ветка обслуживала ее, но лет семь назад,

после закрытия завода, мы ее закрыли. По-моему, это одна из кризисных зон. Может быть,

там осталось какое-нибудь оборудование, которое пригодилось бы Теду Нильсену. Завод

давно закрыт, там нет транспортного сообщения, — может быть, про него забыли.

— Мы найдем этот завод. Как он назывался?

— «Твентис сенчури мотор компани».

— Да, точно. Это была одна из лучших моторостроительных фирм в годы моей юности,

пожалуй, самая лучшая. По-моему, они разорились каким-то странным образом… не помню,

как именно.

Им потребовалось целых три дня, чтобы навести справки, но в конце концов они нашли

заросшую и заброшенную дорогу и теперь ехали по отливающему золотом ковру из осенних

листьев к «Твентис сенчури мотор компани».

— Хэнк, а вдруг что-нибудь случится с Тедом Нильсеном? — вдруг спросила Дэгни.

— Ас какой стати с ним должно что-то случиться?

— Не знаю… был же Дуайт Сандерс. Был и исчез. Компания «Юнайтэд локомотив»

обречена, а другие заводы не в состоянии производить дизельные моторы. Я уже перестала

выслушивать их обещания… А чего стоит железная дорога без двигателей?

— А чего стоит без них все остальное?

Листья деревьев сверкали, раскачиваясь на ветру. Играя огненными красками, они

раскинулись на многие мили — кустарники, деревья. Казалось, они достигли своей цели и

теперь торжествовали, пламенея несметным, нетронутым изобилием.

Реардэн улыбнулся:

— Все-таки в дикой природе что-то есть. Она начинает мне нравиться. Новая, никем не

тронутая.

Дэгни весело кивнула:

— Хорошая земля — только посмотри, как все растет. Я бы расчистила эти кусты и

построила здесь…

И вдруг улыбки исчезли с их лиц. В траве на обочине дороги они заметили ржавую

цистерну и осколки стекла — все, что осталось от бензоколонки.

То, что когда-то было бензоколонкой, теперь поглотили кусты, а то, что еще можно

было различить, лишь внимательно присмотревшись, должно было через год-другой

полностью скрыться из виду.

Они отвернулись и поехали дальше. Им не хотелось знать, что еще поросло сорняком,

раскинувшимся на много миль. Ехали молча; и Реардэн, и Дэгни удивлялись одному и тому

же: как много всего поглотил сорняк и как быстро.

За холмом дорога резко оборвалась. От нее осталось лишь несколько островков бетона,

торчавших из усеянной ямами и выбоинами длинной полосы смолы и грязи. Кто-то сорвал и

увез практически все бетонное покрытие; на опустевшей полосе земли не хотела расти даже

трава. Далеко на вершине холма, словно крест над огромной могилой, одиноко стоял

покосившийся телеграфный столб.

Через три часа, тащась на самой малой скорости и проколов колесо, им удалось

добраться до селения, находившегося за холмом с телеграфным столбом.

Внутри остова, бывшего когда-то индустриальным городком, все еще стояло несколько

домов. Все, что могло двигаться, покинуло городок, но несколько человек все же остались.

Пустые строения напоминали скелеты; их разрушило не время, а люди, которые поотрывали

доски, кровлю, проломили дыры в опустошенные погреба. Создавалось впечатление, будто

здесь вслепую хватали все, что отвечало потребности момента, даже не задумываясь о том,

как жить завтра. Заселенные дома были беспорядочно разбросаны среди руин.

Поднимавшийся из труб дым был единственным заметным движением в городе. На окраине

стояла бетонная коробка — все, что осталось от школы. Она походила на череп — пустые

глазницы, незастекленные окна и оборванные провода, свисавшие несколькими жиденькими

волосками.

За городом, на отдаленном холме стоял завод «Твентис сенчури мотор компани».

Стены, очертания крыш и трубы выглядели аккуратными и неприступными, как крепость.

Могло показаться, что завод миновала участь городка, если бы не опрокинутая серебристая

цистерна для воды.

На заросших деревьями склонах холмов не было никаких следов дороги, ведущей к

заводу. Дэгни и Реардэн подъехали к дверям первого дома, из трубы которого, проявляя

слабые признаки жизни, вилась тонкая струйка дыма. Дверь была открыта. На звук мотора,

шаркая ногами, из дома вышла старая, сгорбленная, босая женщина, одетая в какое-то тряпье

из мешковины. Она посмотрела на машину без тени удивления и любопытства, пустым

взглядом существа, потерявшего способность чувствовать что-либо, кроме голода.

— Не могли бы вы объяснить, как проехать к заводу? — спросил Реардэн.

Женщина ответила не сразу; можно было подумать, что она не говорит по-английски.

— К какому заводу? — спросила она наконец.

— Вон к тому, — указал пальцем Реардэн.

— Он закрыт.

— Я знаю, что закрыт. Туда можно как-нибудь доехать

— Не знаю.

— Есть какие-нибудь дороги? — В лесу есть дороги.

— Есть такие, по которым можно проехать на машине?

— Может быть.

— А по какой дороге лучше всего проехать?

— Не знаю.

Через открытую дверь была видна обстановка дома, комнате стояла совершенно

бесполезная газовая плита, духовка которой, забитая всяким тряпьем, служила комодом. В

углу сутулилась каменная печь, в которой, подогревая старый чайник, тлело несколько

поленьев. Вверх по стене тянулись длинные полосы копоти. На полу лежало что-то белое,

придвинутое к ножкам стола: это оказался фарфоровый умывальник, оторванный от стены

ванной комнаты в каком-то из домов. Раковина была доверху набита вялой капустой. На

столе стояла бутылка с воткнутой в горлышко сальной свечой. От краски на полу не осталось

и следа; его выскобленные доски служили как бы зримым воплощением ноющих костей

человека, который, низко склонившись, мыл и скреб, но все же проиграл сражение с грязью,

намертво въевшейся в доски.

У дверей молча, по одному собрался выводок оборванных детей. Они глазели на

машину не с присущим детям любопытством, а с настороженностью дикарей, готовых

исчезнуть при первом же признаке опасности.

— Сколько отсюда миль до завода? — спросил Реардэн.

— Десять, — сказала женщина. — А может, пять.

— А до ближайшего поселка?

— Поблизости нет поселка.

— Но есть же где-то другие города. Они далеко?

— Да, где-то есть.

Радом с домом на бельевой веревке, которой служил обрывок телеграфного провода,

висело выцветшее тряпье. Трое цыплят грелись на грядках запущенного огородика.

Четвертый съежился на насесте из водопроводной трубы. В груде отбросов рылись двое

поросят. Через жидкий навоз и грязь вела дорожка, вымощенная кусками бетонного

покрытия автострады.

Издали донесся скрежет. Дэгни и Реардэн обернулись и увидели мужчину,

достававшего воду из колодца. Они смотрели, как он медленно идет по улице, неся два

ведра, которые казались слишком тяжелыми для его тонких рук. Трудно было сказать,

сколько ему лет. Мужчина подошел и остановился, глядя на машину. Он украдкой

посмотрел на чужаков и тотчас отвел взгляд, подозрительный и пугливый.

Реардэн вытащил десятидолларовую банкноту и протянул мужчине:

— Не могли бы вы показать нам дорогу к заводу? Мужчина с полным безразличием

смотрел на деньги, не двигаясь, не проявляя никакого желания взять их, по-прежнему держа

в руках ведра. Если в мире есть человек начисто лишенный алчности, подумала Дэгни, то он

стоит передо мной.

— Нам здесь деньги ни к чему, — сказал мужчина.

— Разве вы не работаете, чтобы жить?

— Работаем.

— И что же вы используете в качестве денег?

Мужчина поставил ведра на землю, словно до него только сейчас дошло, что незачем

надрываться, держа их в руках.

— Мы не пользуемся деньгами. Просто меняемся.

— А как вы обмениваетесь с жителями других мест?

— Мы не ходим в другие места.

— Похоже, вам здесь несладко приходится.

— А что вам до этого?

— Да ничего. Обыкновенное любопытство. Почему вы остались здесь?

— У моего отца здесь была бакалейная лавка. Только завод закрыли.

— Почему же вы не переехали?

— Куда?

— Куда угодно.

— Зачем?

Дэгни смотрела на ведра. Это были канистры для бензина с веревками вместо ручек.

— Послушайте, — сказал Реардэн, — вы не могли бы сказать, есть ли какая-нибудь

дорога до завода?

— Туда много дорог.

— Есть такая, по которой можно проехать на машине?

— Наверное.

— Какая?

Мужчина некоторое время сосредоточенно обдумывал проблему:

— Если свернете у школы налево и проедете прямо до кривого дуба, то выедете на

дорогу, которая ничего себе, если недели две не было дождя.

— Когда в последний раз шел дождь?

— Вчера.

— Есть другая дорога?

— Ну, если проехать через пастбища Хэнсона и дальше через лес, попадете на

хорошую, твердую дорогу, которая ведет до самой реки.

— Через реку есть мост?

— Нет.

— Как еще можно проехать?

— Если вам нужна такая дорога, чтобы проехала машина, то лучше всего та, что позади

участка Миллера. Она заасфальтирована, это самая лучшая дорога. Повернете у школы

направо и…

— Но эта дорога не ведет к заводу?

— Нет, не ведет.

— Хорошо, спасибо, — сказал Реардэн. — Думаю, мы сами как-нибудь доедем.

Когда он включил стартер, в лобовое стекло врезался камень. Стекло, хоть и

армированное, все же покрылось множеством трещин. Они увидели маленького оборванца,

который, визжа от восторга, скрылся за углом, ему вторил хриплый детский смех,

доносившийся откуда-то из-за руин.

Реардэн едва сдержал вырвавшееся было ругательство. Мужчина, слегка

нахмурившись, скучающе смотрел на другую сторону улицы. На лице старой женщины

ничего не отразилось. Она стояла и смотрела молча, без интереса, без цели — так

химические элементы на фотопластине впитывают изображение, но не могут хоть как-то

осмыслить его.

Дэгни некоторое время пристально смотрела на нее. Тело женщины было совершенно

бесформенным, но эта бесформенность вовсе не походила на неизбежный результат

преклонного возраста: похоже, женщина была беременна. Это казалось невероятным, но,

присмотревшись, Дэгни заметила, что на лице женщины нет морщин, а русые волосы ничуть

не поседели. Лишь бессмысленный взгляд, сгорбленные плечи и шаркающая походка

придавали ей вид маразматической старухи.

— Сколько вам лет? — спросила она, высунувшись из окна.

Женщина посмотрела на нее без негодования, с видом человека, услышавшего

бессмысленный вопрос.

— Тридцать семь, — ответила она.

Они проехали пять кварталов, прежде чем Дэгни заговорила.

— Хэнк, — сказала она в ужасе, — эта женщина всего на Два года старше меня.

— Да.

— Боже мой, как они дошли до такого? Реардэн пожал плечами:

— Кто такой Джон Галт?

Последнее, что они увидели, выезжая из городка, был рекламный щит. Краска на нем

давно облупилась, но все же можно было разобрать, что на щите рекламировалась

стиральная машина.

В поле, далеко за пределами города, они увидели медленно движущуюся,

обезображенную нечеловеческим напряжением фигуру: человек пахал землю плугом.

Проехав две мили, они через два часа добрались до завода «Твентис сенчури мотор

компани». Поднявшись на вершину холма, они поняли, что все их усилия оказались

напрасны. На воротах висел ржавый навесной замок, но стекла огромных окон были разбиты

вдребезги, и завод был открыт всем и всему: суркам, кроликам и сухим листьям, кучами

валявшимся внутри.

Завод давным-давно разграбили. Все оборудование и станки были вывезены

цивилизованным способом — в бетонном полу остались лишь аккуратные отверстия от

креплений. Остальное растащили случайные визитеры. Внутри ничего не осталось, кроме

хлама, который последний бродяга счел совершенно бесполезным, груды искореженного,

ржавого железа, гнилых досок, осколков штукатурки и стекла — и стальная винтовая

лестница, ведущая на крышу, построенная на века и выдержавшая испытание временем.

Они остановились в большом зале, куда через дыру в потолке пробивался косой луч

света; гулкое эхо их шагов затихло где-то далеко в веренице пустых помещений. Из-за груды

железа выпорхнула птица и, со свистом рассекая крыльями воздух, вылетела наружу.

— Надо осмотреть здесь все, так, на всякий случай, — сказала Дэгни. — Ты проверь

цеха, а я осмотрю пристройки. И давай сделаем это как можно быстрее.

— Мне не нравится, что ты будешь бродить здесь одна. Не знаю, насколько надежны

перекрытия и лестницы.

— Ерунда. Ничего со мной не случится. Давай поскорее покончим с этим. Я хочу уйти

отсюда.

Проходя тихими, пустынными заводскими дворами, где над головой, словно

геометрические линии, прочерченные на фоне неба, нависали стальные мостики, Дэгни

испытывала единственное желание — не видеть всего этого, но заставляла себя смотреть.

Это было все равно что делать вскрытие любимому человеку. Она шла, крепко стиснув зубы,

окидывая взглядом все вокруг, словно бесстрастным прожектором. Она шла быстро —

останавливаться не было необходимости.

В помещении, где когда-то размещалась лаборатория, ее внимание привлекла

индукционная катушка, обмотанная проводом. Дэгни остановилась. Катушка торчала из кучи

хлама. Она никогда раньше не видела такой катушки, и все же та показалась ей знакомой,

словно затронула какие-то смутно-далекие воспоминания. Она попыталась вытащить

катушку, но не смогла даже сдвинуть ее с места: похоже, это была лишь часть какого-то

захороненного в куче хлама большого предмета.

Судя по всему, в свое время здесь действительно располагалась научно-

исследовательская лаборатория, если Дэгни правильно поняла назначение того, что видела:

множество электрических розеток, куски кабеля и свинцовой оплетки, встроенные в стену

шкафчики с оторванными полками и дверцами. Весь пол был усеян битым стеклом,

обрывками пожелтевшей бумаги, резины, пластмассы, обломками железа и темно-серыми

осколками грифельной доски. На полу валялось и то, что не могли принести сюда хозяева

бывшей лаборатории: пакетики от кукурузных хлопьев, бутылка из-под виски, брошюра

какой-то секты.

Дэгни еще раз попыталась вытащить катушку, но все ее усилия оказались напрасны.

Она встала на колени и принялась разгребать хлам.

Она вся перепачкалась и порезала ладони, когда наконец раскопала интересовавший ее

предмет. Это оказались развороченные останки модели двигателя. Большей части деталей

недоставало, но и того, что осталось, было вполне достаточно, чтобы получить

представление о его форме и назначении.

Дэгни никогда не видела подобного двигателя или чего-нибудь похожего на него. Она

не могла понять его необычной конструкции и назначения отдельных узлов.

Дэгни внимательно осмотрела окислившиеся трубки и необычные сочленения. Она

пыталась угадать их назначение, перебирая в уме все известные ей типы двигателей и

функции их узлов. Ничто не походило на эту модель. То, что она видела, напоминало

электромотор, но она не могла определить, на какое топливо он был рассчитан.

Вырвавшийся из ее груди возглас изумления был похож на толчок, швырнувший ее на

кучу хлама. Ползая на четвереньках, она рылась в мусоре, хватала каждую бумажку,

отбрасывала в сторону и продолжала искать. Ее руки дрожали.

В конце концов ей повезло, и она нашла часть того, что надеялась найти: сухие,

пожелтевшие, скрепленные вместе листы бумаги — описание двигателя. Начало и конец

рукописи отсутствовали. Количество обрывков, оставшихся под скрепкой,

свидетельствовало о том, что когда-то рукопись была значительно толще.

Стоя в пустом помещении бывшей генераторной станции завода, Реардэн услышал ее

крик, прозвучавший как вопль ужаса:

— Хэнк!

Он побежал на голос. Дэгни стояла посреди лаборатории, зажав в руке пачку бумаг. Ее

руки кровоточили, чулки порвались, а костюм покрылся толстым слоем пыли.

— Хэнк, на что это похоже? — спросила она, показав на лежавший у ее ног обломок

развороченного двигателя. Она говорила как человек, испытавший страшное потрясение и

отрезанный от реалий окружающего мира. — На что это похоже?

— Ты порезалась? Что случилось?

— Нет… Ничего страшного, не смотри на меня. Посмотри лучше сюда. Ты знаешь, что

это такое?

— Что с тобой?

— Я в полном порядке. Мне пришлось выкопать его из кучи хлама.

— Ты вся дрожишь.

— Ты сейчас тоже задрожишь, Хэнк! Взгляни на это. Просто взгляни и скажи, что это,

по-твоему, такое.

Реардэн бегло взглянул вниз, затем присмотрелся внимательней — через минуту он

сидел на полу и пристально рассматривал лежавший у ее ног предмет.

— Интересно склепан моторчик, — сказал он нахмурившись.

— Прочитай вот это, — сказала Дэгни, протягивая ему рукопись.

Реардэн просмотрел листки и поднял на нее глаза.

— Боже мой! — только и смог произнести он.

Дэгни сидела на полу рядом с ним. Некоторое время они были не в состоянии говорить.

— Сначала я заметила катушку, — сказала Дэгни. У нее было такое ощущение, будто

разум ее мчится вперед, и ей было трудно угнаться за всем тем, что, словно после яркой

вспышки, открылось ее глазам, слова взахлеб вылетали из нее одно за другим. — Я заметила

катушку, потому что видела похожие чертежи, не совсем такие, но наподобие, давным-

давно, когда училась в колледже. Я видела этот чертеж в одной старой книге, от него давно

отказались как от невозможного, но мне нравилось читать все, что удавалось найти о

двигателях для поездов. В книге говорилось, что в свое время люди пытались

сконструировать такой двигатель, работали над этим, много лет экспериментировали, но не

смогли решить этой проблемы и отказались от нее. Об этом забыл недолгие годы. Мне

казалось, что современные ученые об этом и думать забыли. Но кто-то же вспомнил. Кто-то

решил эту задачу. Сегодня, сейчас… Хэнк, ты понимаешь? Люди давным-давно пытались

изобрести двигатель, который черпал бы из атмосферы статическое электричество,

преобразовывал его и вырабатывал энергию. Это не удалось. От этой идеи отказались. —

Она указала на обломки: — Но вот он, здесь.

Реардэн кивнул. Он не улыбался. Он сидел и смотрел на останки двигателя,

погрузившись в свои мысли; похоже, мысли эти были не очень-то радостными.

— Хэнк! Неужели ты не понимаешь, что это значит? Это же величайшая революция со

времен изобретения двигателя внутреннего сгорания! Это отметает все, что было прежде, —

и раздвигает границы возможного! К черту Дуайта Сандерса и всех остальных! Кто захочет

смотреть на дизели? Кто будет переживать из-за нефти, угля и бензоколонки? Ты понимаешь

то, что понимаю я? Новенький электровоз размером в два раза меньше, чем дизельный

локомотив, и в десять раз мощнее. Генератор, работающий на нескольких каплях горючего и

обладающий безграничной мощностью. Самое чистое, быстрое, дешевое из когда-либо

изобретенных средств передвижения. Ты представляешь, что это сделает с системой

транспортировки и со всей страной всего за один год?

На лице Реардэна не было и тени возбуждения.

— Кто изобрел этот двигатель? Почему его бросили здесь? — медленно произнес он.

— Мы выясним это.

Реардэн задумчиво взвесил рукопись на ладони:

— Дэгни, если ты не найдешь человека, который изобрел этот двигатель, ты сможешь

сама воссоздать его из того, что уцелело?

Дэгни долго молчала.

— Нет, — наконец сказала она упавшим голосом.

— И никто не сможет. У него был этот двигатель, и он работал, судя по тому, что здесь

написано. Это величайшее творение из всего, что я когда-либо видел. Вернее, было им. Мы

не сможем его воссоздать, для этого нужен столь же титанический ум, как у самого

изобретателя.

— Я найду его, даже если мне придется ради этого все бросить.

— Если он еще жив.

В его голосе Дэгни услышала сомнение.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что сомневаюсь в этом. Если бы он был жив, разве он оставил бы такое

изобретение гнить в куче хлама? Если бы он был жив, у тебя уже давно были бы

бестопливные локомотивы и тебе не пришлось бы искать его, потому что весь мир знал бы

его имя.

— Я думаю, эту модель собрали не так давно. Реардэн посмотрел на рукопись и

темную ржавчину двигателя.

— Лет десять назад, — сказал он. — Может, чуть больше.

— Мы должны найти его или кого-то, кто его знал. Это важнее, чем…

— …чем все, что кому-либо принадлежит и кем-либо производится. Не думаю, что мы

его найдем. А если не найдем, никто не сможет сделать то, что сделал он. Никто не сможет

восстановить его двигатель. От него осталось слишком мало. Это всего лишь ключ,

бесценный ключ, но, чтобы открыть им дверь, нужен ум, который рождается раз в столетие.

Ты можешь себе представить, что современным конструкторам под силу сделать это?

— Нет.

— В стране не осталось первоклассных конструкторов. За многие годы в

моторостроении не появилось ни единой новой идеи. Похоже, эта профессия попросту

вымирает или уже вымерла.

— Хэнк, ты понимаешь, что значил бы этот двигатель, если его восстановить?

Реардэн усмехнулся:

— Я бы сказал, что он продлил бы жизнь каждого человека в этой стране лет этак на

десять, если принять во внимание, насколько легче и дешевле стало бы производство

товаров, сколько часов труда он бы освободил для другой работы и насколько больше труд

каждого человека приносил бы ему. Локомотивы? А автомобили, корабли, самолеты,

оснащенные таким двигателем? Тракторы? Электростанции? Все подсоединилось бы к

безграничному источнику энергии, который нуждается лишь в нескольких каплях горючего,

чтобы поддерживать работу конвертора. С помощью этого двигателя можно перевернуть

мир. Он принес

. 3бы электрическую лампочку в каждую Богом забытую дыру, даже в дома людей,

которых мы видели внизу, в городе.

— Принес бы? Принесет! Я найду человека, который его изобрел.

— Попробуем.

Реардэн резко поднялся, посмотрел на разбитые останки мотора и сказал с невеселой

усмешкой:

— Это был двигатель для линии Джона Галта. — Затем он заговорил непререкаемым

тоном: — Прежде всего попытаемся найти, где здесь находился отдел кадров. Нужно

просмотреть картотеку, если от нее что-то осталось. Необходимо узнать имена сотрудников

лаборатории и инженеров. Не знаю, кому сейчас принадлежит завод, подозреваю, что найти

владельцев будет очень трудно, в противном случае они не позволили бы довести дело до

такого состояния. Затем вернемся в лабораторию и еще раз все там проверим. Позже

откомандируем сюда наших инженеров. Пусть все здесь перероют.

Они направились к выходу, но в дверях Дэгни остановилась.

— Хэнк, этот двигатель был самой большой ценностью на заводе, — тихо сказала

она. — Он был куда ценнее самого завода со всем оборудованием. Но его не забрали. Его

оставили гнить в куче хлама.

— Именно это и пугает меня больше всего, — ответил Реардэн.

В бывшем отделе кадров они пробыли недолго. Они нашли его по табличке, все еще

висевшей на двери, но, кроме таблички, там ничего не было: ни мебели, ни бумаг, лишь

мелкие осколки стекла.

Реардэн и Дэгни вернулись в лабораторию. Ползая на четвереньках, они еще раз

перебрали валявшийся на полу хлам. Нашлось очень немногое: несколько листов бумаги,

содержавших лабораторные заметки, не имевшие никакого отношения к рукописи, и

несколько металлических обломков, которые могли быть частями двигателя, но были

слишком малы, чтобы представлять какую-то ценность. Двигатель выглядел так, словно кто-

то выдрал из него некоторые детали, надеясь найти им применение в быту. То, что осталось,

было слишком необычным, чтобы кого-то заинтересовать.

Ползая на четвереньках, Дэгни чувствовала, что вся дрожит от бессильной ярости при

виде оскверненной святыни. Она думала, что, может быть, сейчас, в эту минуту, чьи-то

полотенца сушатся на натянутых вместо бельевой веревки проводах двигателя, что с

помощью его валиков кто-то достает воду из колодца, а его цилиндр стоит на подоконнике в

развалюхе подружки какого-нибудь пропойцы — горшком для герани.

К тому времени, как они закончили, уже стемнело.

Дэгни поднялась и оперлась на раму разбитого окна. Она почувствовала на лице

прохладное прикосновение осеннего воздуха. Перед ней простиралось темно-синее вечернее

небо. «С его помощью можно было бы перевернуть мир». Дэгни взглянула на мотор, затем

снова выглянула в окно. Внезапно по ее телу пробежала дрожь, она уронила голову на руки и

застонала, прижавшись к оконной раме.

— Что с тобой? — спросил Реардэн. Дэгни не ответила.

Реардэн подошел к ней и выглянул в окно.

Далеко внизу, на равнине, в сгущавшейся темноте ночи дрожало несколько слабых,

бледных огоньков сальных свечей.

<< |
Источник: Айн Рэнд. Атлант расправил плечи.. 2008

Еще по теме Глава 9Святое и оскверненное: