>>

ПРЕДИСЛОВИЕ К ЧЕТВЕРТОМУ ИЗДАНИЮ

В то время, когда составлялся этот том «Курса» и печатались первые три издания, его общее построение не встречало возражений принципиального свойства. Политическая экономия в ее марксистской трактовке рассматривалась, как историческая наука, изучающая производственные отношения в их развитии.

Такие воззрения на политическую экономию представлялись бесспорными, само собой разумеющимися, единственно отвечающими общим научным воззрениям нашего времени.

Казалось бы, нельзя требовать последовательного и неуклонного проведения диалектической точки зрения в биологических науках, нельзя признавать великим завоеванием диалектики новейшие воззрения на строение вещества,—и одновременно в общем подходе к изучению общественных отношений делать большой нопятный шаг к той точке зрения, которую Энгельс называл статической. Казалось' бы, нет ни теоретико-познавательных, ни методологических оснований для того, чтобы ограничить исторический охват политической экономии эпохой капитализма, да и эту последнюю рассматривать в своеобразном, крайне ограничительном разрезе: изучать отношения чистого капитализма со стороны условий их равновесия. Хотя бы при этом особо подчеркивалось, что это равновесие неустойчивое, подвижное, однако ясно, что при таком подходе к предмету неизбежно более выпячиваются статические» моменты, а моменты движения, т.-е. диалектического процесса, оказываются затемненными и отодвинутыми на второй план. В политическую экономию и в особенности в определение ее предмета вносится .таким образом насильственное упрощение с целью приблизить ее к математическим наукам, в особенности, к механике.

Ограничение исторического охвата политической экономии рамками развитых капиталистических отношений обосновывается дву- мя главными соображениями. Во-первых, политическая экономия возникла из потребности раскрыть закономерность тех «сти- хийно-действующих» общественных сил, которые с развитием товарного производства вырвались из-под контроля человека начали воздействовать на его жизнь с неумолимостью законов природы.

Во-вторых, специфической особенностью капиталистического способа производства является та совершенно исключительная роль, которая принадлежит здесь, закону стоимости, спиной производителей регулирующему все экономические отношения. Где нет этой специфичности, где производство не является анархическим, там нечего делать политической экономии, задача которой заключалась именно в разгадке этой особенности общественного производства, управляемого слепыми законами рынка.

Легко раскрыть, что это—не аргументация, а яркий пример petitio principii, который в качестве такового мог бы фигурировать в учебниках логики: в виде доказательства, как бесспорное, здесь приводится то самое, что требуется доказать. Несомненно, что политическая экономия при своем возникновении и в свой классический период видела всю свою задачу в изучении стихийных закономерностей товарно-капиталистического общества. И столь же несомненно, что раскрытие товарного фетишизма дает ключ к разгадке стихийных процессов, развертывающихся в капиталистическом обществе. Но каким образом из этого может следовать, что только капиталистическое общество и составляет объект теоретической экономии? Не правильнее ли признать, что такое ограничение в известных случаях является делом педагогической целесообразности, а вообще-то оно произвольно? Существуют ли ка- кие-нибудь оспования для того, чтобы определения, с которыми известная наука выступила в известный период своего развития, выдавать за определения этой науки вообще? И не правильнее ли будет, если в условиях, среди которых возникала и развивалась наука, мы станем искать причины тех ограничительных определений, с которыми она выступала в ту или иную эпоху?

Для экономистов-классиков это не представляет никаких затруднений: они не знали и не хотели знать докапиталистических форм, они едва распознавали остатки последних среди капиталистических отношений, они не видали исторического, преходящего характера самого капиталистического способа производства, вообще отличались в этом отношении своеобразною слепотой.

Но позволительно ли слепоту, характеризующую определенный период в истории науки, возводить в принцип науки? По распространенному в настоящее время утверждению (с которым практика, к счастью, в той или иной мере расходится), теоретическая политическая экономия имеет дело только с чистыми категориями] развитого капиталистического общества. Последнее предполагает полное, завершившееся отделение производителя от средств производства, окончательное подчинение капиталом земельной собственности, унаследованной от феодальной эпохи,—следовательно, в частности, ренту только в форме дифференциальной ренты,—и вместе с тем господство чисто - капиталистических отношений в земледелии: земельный собственник, являющийся просто получателем дифференциальной ренты, капиталистический арендатор и наемный рабочий. Далее, для того, чтобы все экономические категории умопостигаемого капитализма развернулись во всей их чистоте, необходимо предположить, что конкуренция действует совершенно свободно, не ограниченная никакими естественными или искусственными монополиями, хотя бы они представляли необходимый продукт развития самих жо капиталистических отношений.

Согласно нередким за последние годы воззрениям, экономическую науку в первую очередь интересуют, как упомянуто выше, условия равновесия, а не условия движения. Печать незаконченности ложится па всю экономическую науку. Абстрагированные от реального капитализма чистые капиталистические категории превращаются в самоцель и составляют все содержание науки вместо того, чтобы служить незаменимым орудием познания капиталистической действительности, как она существует. Остаются вне кругозора чистой политической экономии или же, в лучшем случае, привлекаются под углом зрения «исторических экскурсов» или «прикладной экономии» такие моменты и формы, без познания которых немыслима теория современного капитализма: процесс (или хронические, затяжные, опять и опять возобновляющиеся процессы) первоначального накопления, развитие техники, сопровождающееся быстрыми революционными превращениями количественных изменений в катестиенные, экономическое своеобразие колоссальных масс мелко-буржуазных производителей, в особенности земледельческих, которые не являются ни капиталистическими предпринимателями, ни.

представителями феодальной собственности, ни наемными рабочими,— и в которых однако эксплоатация открывает слабые, незащитимые пункты и как в «предпринимателях», и как в «земельных собственниках»,, и как « рабочих». И уже совсем не

укладывается в чистые капиталистические категории современ- — УШ-

ная эпоха капитализма, когда монополистические тенденции вступают в борьбу со свободой конкуренции.

Различия в воззрениях на задачи политической экономии можно было бы иллюстрировать на следующем примере из другой научной области.

Исчерпываются ли задачи того отдела механики, который изучает законы падения тел, исследованием этого явления в чистых условиях, при которых отвлечены, абстрагированы все другие моменты, кроме притяжения земным шаром? По аналогии с воззрениями, довольно распространенными в настоящее время среди наших экономистов, на этом задачи механики заканчиваются.

Напротив, для того понимания науки, которое характеризует Маркса и Энгельса, это—только первая стадия в раскрытии законов падения тел в реальной действительности, чрезвычайно важная, абсолютно необходимая, но все же только начальная стадия. Для того, чтобы более приблизиться к реальным явлениям, необходима учесть сопротивление воздуха; а этот вопрос сводится к более общему вопросу о сопротивлении газов при разном давлении и разных скоростях движущегося тела и разрешается таким же методом, как предыдущий вопрос, т.-е. постановкою его в чистых условиях, с устранением всех привходящих условий. Затем приходится учесть влияние центробежной силы, развиваемой движением земли вокруг своей оси и увеличивающейся с приближением к экватору, уменьшающейся с приближением к полюсам. Далее, надо принять во внимание легкую сплюснутость земного, шара у полюсов. Таким образом, после установления Этого ряда чистых законов, прикладная механика может наперед вычислить силу тяжести для каждой параллели земного шара и наперед определить, сколько качаний фактически сделает на ней в минуту секундный маятник, например, московской длины. Еще большее уточнение будет достигнуто, если удастся ввести в учет плотность пород, залегающих в данном пункте в земной коре, рельеф местности и т. д.

Продолжая аналогию, спросим себя: исчерпываются ли задачи науки для Маркса и Энгельса изучением «падения тел» в абстрактных чистых условиях: в безвоздушном пространстве, на неподвижной земле, представляемой в виде не сфероида, а правильного шара? Ответ, который дают в своих работах Маркс и Энгельс (а на новой ступени развития дал Ленин), коротко можно формулировать следующим образом. Капитализм не создавал своих отноше- ний каким-то мистическим способом «из самого себя» и не существовал от века. Ему предшествовал феодализм с преобладающе натуральным строем хозяйства, с прямым внеэкономическим принуждением, с прочной связью между производителем и средствами производства, со своими собственными закономерностями. Капитализм развивался из феодализма, частью взрывая и уничтожая средневековые отношения, частью подчиняя их себе, частый сам приспособляясь в ним: действуя то революционно, то реформистски. Громадный кусок феодализма сохранился и до позднейшего времени. Он оказывает многосложное влияние и на условия формирования рабочего класса, и на его общее положение и выдвигает по отношению к деревне громадный крестьянский вопрос (а также вопрос о колониях и полуколониях). С другой стороны, чистые формы абстрактного капитализма, еще не охватив всей реальной экономики, уже загнивают, теснимые монополистическими формами капитализма, своеобразие которых мы выражаем словами «финансовый капитал», «империализм» и т. д.

Значит, политическая экономия Маркса и Энгельса (а также Ленина) пользуется абстрактными категориями для изучения реального капиталистического общества, как оно развивалось и существует в настоящее время. Не законы падения тел в чистых условиях лабораторного опыта, а сила тяжести в реальных условиях ее проявления.

Теория чистого абстрактного капитализма, без теоретического познания тех экономических форм, которые он находит на пути своего развития, не дает науке достаточного ключа к познанию реального капитализма.

Чтобы показать это, обратимся к прямым заявлениям Маркса и Энгельса, из которых с полной бесспорностью внтекает, что такое понимание их воззрений на задачи экономической науки совершенно правильно1^-

В марте 1868 г. Маркс занялся «между прочим» работами «старика Маурера» о строе древне-германских учреждений (строй сред- невековой марки, деревни и т. д.). В связи с этим он писал Энгельсу :

«В человеческой истории происходит то же, что в палеонтологии. Вещей, которые лежат под самым носом, принципиально, вследствие ослепления известной предвзятостью, не видят даже самые крупные головы. Позже, когда придет время, удивляются, повсюду открывая следы того, чего не замечали раньше. Первая реакция против французской революции и связанного с нею просветительства была естественна: стали все видеть по - средневековому, в романтическом освещении. Вторая реакция — и о и а соответствует социалистическому направлению, хотя те ученые (как Маурер) и не подозревают, что она тесно связана с ним,—состоит в том, чтобы за средневековьем увидать первобытную эпоху каждого народа... Вот пример, насколько все мы ослеплены этой предвзятостью: как раз на моей родине, на Гунсрюккене, древне-германская система сохранялась до последних годов» и т. д. («Briefwechsel», IV. В., стр. 29. См. также стр. 24). (Маурер убедил Маркса, что, вопреки русским народникам, паша община ни в малейшей мере не может претендовать на оригинальность.)

Вы думаете, что, сказав «капитализм» или «империализм», вы исчерпали всю современную экономику? Нет, в ней до сих пор живет еще и средневековье, а если приглядитесь к пей повнимательнее, то за средневековьем откроете и первобытные времена. И во всяком случае «вещи» в современном мире, как их застает революция, получат неполную, искаженную характеристику, если вы увидите в них только капитализм или только империализм и вследствие ослепления предвзятостью запросто сбросите со счетов, что на-ряду с ним сохраняется еще—и в каких громадных размерах!—и «средневековщина», «феодализм». Перешагнуть через «средневековщину» вы можете только в абстракции, а если попробуете попросту игнорировать в революционной борьбе, в «реальном движении», то будете наказаны «вещами, как вы застаете их», но как вы их не познали по своему ослеплению предвзятостью. Эти вещи активны. Это вам не какая-нибудь палеонтология!

Внимательнейший и строгий теоретический учет всего сложного переплета объективных отношений, лежащий в основе принципиально, классово выдержанной и в то же время гибкой революционной практики,—в этом суть марксизма и ленинизма, в этом прежде всего суть их политической экономии.

Надо ли особо указывать, с какой глубиной исследовал Маркс явления ренты, в которой он раскрыл наследие феодальной эпохи. и какой громадный шаг вперед сделал он этим по сравнению с классиками? Именно в своей теории ренты Маркс показал, «капитализм» но исчерпывает современной экономики, а Ленин, дальше разрабатывая эти воззрения, раскрыл, что громадны о остатки феодализма ставят перед рабочим классом колоссальной важности революционные задачи, при разрешении которых он находит в крестьянстве боевого союзника.

Уже в 1847 году, в «Нищете философии» (нем. изд. 1895 г., стр. 144), Маркс писал:

«Рента в смысле Рикардо есть земельная собственность в ее буржуазной форме: т.-е. феодальная собственность, подчиненная условиям буржуазного производства».

Эту мысль,—конечно, в развитой форме,—мы встречаем и в III т. «Капитала», и в «Теориях прибавочной стоимости». «Где но существует земельной1 собственности,—фактически или юридически,—там не может существовать и абсолютной земельной ренты. Эта последняя, а не дифференциальная рента является адэкватным выражением земельной собственности» («Theorien», II. В., 2. ТИ., стр. 108). Следовательно, мы встречаемся с такими экономическими отношениями, которые созданы не капиталом, с которыми капиталу просто приходится считаться, как с чем-то наперед данным, и которые поэтому не могут получить объяснения из внутренних отношений самого капитала (там же, стр. 14).

Маркс определенно указывает, что для быстрого развития капиталистических отпошений требуется не сохранение частной земельной собственности, являющейся феодальным наростом (Aus- wuchs) на капиталистических отношениях, а, напротив, ее уничтожение посредством национализации («Theorien», II. В., 1. Th., стр. 208. Эту чрезвычайно красноречивую цитату мы приведем в конце предисловия).

Излишне напоминать, какую роль сыграл этот ход мыслей в выработке нашей революционной программы,—какое значение эта «палеонтологическая» изощренность взгляда приобрела в особенности в работах Ленина по аграрному вопросу и в его воззрениях на ту роль, которую могут сыграть в социалистической революции колониальные и полуколониальные страны.

Что политическая экономия должна строиться иначе, чем математические науки и в частности механика, что ее от этих наук отличает прежде всего ее историзм, это представлялось для Маркса и Энгельса чем-то настолько самоочевидным, что этого они иногда не доказывали и подробно не развивали, а просто упоминали мимоходом1). Об этом достаточно ясно говорит общий характер их работ, так глубоко отличающийся в этом отношении от- классиков. Но, и помимо того, все споры на этот счет вообще представляются результатом какого-то недоразумения или недосмотра, так как у Маркса и Энгельса мы без труда открываем не только отдельные страницы, но и целые главы, решающие вопрос о исчерпывающей полнотой и ясностью.

Такова прежде всего, кроме только что упомянутого «Введения» к «Критике политической экономии», вся вторая глава «Нищеты философии», трактующая о методе этой науки. Ограничимся небольшой выпиской:

«Экономисты,—писал Маркс,—представляют отношения буржуазного производства—разделение труда, кредит, деньги и т. д.—в виде неподвижных, неизменных, вечных категорий... Экономисты объясняют нам, как производят при этих данных отношениях; но они не объясняют, как производятся сами эти отношения, т.-е. не объясняют исторического движения, вызвавшего их к жизни... Но раз не проследили исторического развития производственных отношений,— а категории суть только их теоретическое выражение»,— то неизбежно перевертывают действительные отношения и начинают видеть в этих категориях самовозникшие идеи (К. Магх, Das Elenb der Philosophie Stuttgart 1895 г., стр. 85—86).

Если напомнить, что в работах сороковых годов под «экономистами» Маркс и Энгельс разумели исключительно буржуазных экономистов и обычно противопоставляли им коммунистов (и социалистов), то мысль Маркса приобретает такой вид. Буржуазные экономисты ограничивают кругозор своей науки отношениями товарно-капиталистического общества, все процессы которого опосредствованы производством и обменом стимостей (в противоположность потребительной стоимости)"). 1)

Сравн. напр., замечательное методологическое .Введение" Маркса к 7.пг Кп- tik der Politischen Oekonomie", набросанное в конце 50-х годов: .Как во всякой исторической науке, по отношению к ходу экономических категорий сдо- дует постоянно имогь в виду" и т. д. (Стр. XLIII по нем. изд. 1907 г.). 2)

Кстати сказать: любопытно, что наши теоретики, ограничивающие охват политической экономии отношениями чистого капитализма, хотят придать „принципиальный" характер своей замене давно установившегося в русской марксистской литературе термина „стоимость" термином „ценность". Не было бы ничего удивительного, если бы появился какой-нибудь автор, незнакомый с историей этих терминов, и постарался бы „обосновать" то положение, что применение термина стоимость является несомненнейшим свидетельством о моем отклонении от Маркса. В предотвращение такого скандала укажу, что Плеханов и Ленин употребляли и Теоретик-коммунист на этом не останавливается: он ставит вопрос об историческом происхождении капиталистических отношений, о тех отношениях, из которых они развились (и о тех, в которые они в свою очередь развиваются). Историческое движение, вызывающее смену одних производственных отношений другими, а не какая-нибудь исторически ограниченная стадия (или эпоха) в развитии этих отношений,—вот каков предмет политической экономии.

Это—те самые мысли, которые Маркс высказал 20 лет спустя, по поводу работ Маурера.

Исчерпывающий ответ на поставленный нами вопрос дает «Антидюринг» Энгельса, у которого второй отдел этой книги, целиком посвященный политической экономии, открывается главою «Предмет и метод» (стр. 149 и сл. по нем. изд. 1904 г.).

«Политическая экономия, в широком смысле,—начинает Энгельс,—есть наука о законах, подчиняющих ' и обмен материальных средств существования в человеческом обществе.

«Условия, при которых люди производят и обмениваются,— продолжает Энгельс,—изменяются от страны к стране, и в каждой стране,— из поколения в поколение. Следовательно, политическая экономия не может оставаться одной и той же для всех стран и для всех исторических эпох».

Уже это показывает, что для Энгельса исторический охват политической экономии не ограничивается эпохой промышленного капитала. Непосредственно за этими строчками Энгельс пишет:

«От лука и стрелы, от каменного ножа и наблюдающегося только в виде исключения обмена у дикаря, до паровой машины в тысячу лошадиных сил, до механического ткацкого станка, железных дорог и Английского банка—чудовищное расстояние. Огнеземельцы далеки от массового производства и мировой торговли, как далеки от бронзовых векселей и биржевых крахов».

Мы только что видели, что политическая экономия для Энгельса есть наука о законах, подчиняющих производство и обмен материальных благ. Не получается ли отсюда тот вывод, что ей нечего делать с теми эпохами экономического развития,

отстаивали термин „стоимость", а Струве всеми силами защищал „ценность". Точно также принципиальное ограничение теоретической политической экономии рамками капитализма я русской литературе впервые выдвинуто Туга н-В ар а- новским. Вообще экономистам не мешает быть хотя бы немного историками, к особенности когда дело касается истории политической экономии. когда обмен отсутствовал или «наблюдался только в виде исключения». как у огнеземельцев в эпоху открытия их европёйцами?

То течение в политической экономии, которое ограничивает ее изучением закономерностей, проявляющихся в неорганизованном, анархическом общественном хозяйстве или, что еще уже, изучением «слепых сил», действующих на развитом капиталистическом рынке, совершенно выбрасывает из сферы этой науки не только огнеземельца, но и античную, и феодальную эпохи хозяйства.

Но такой ответ дает именно это новейшее течение политической экономии, а вовсе не Маркс и Энгельс. Развивая свою мысль, Энгельс говорит:

«Кто захотел бы подвести экономику Огненной земли под одни и те же законы с современной Англией, тот, очевидно, не мог бы преподнести ничего иного, кроме самого банального общего места. Таким образом политическая экономия есть существенно историческая (подчеркнуто у Энгельса) наука. Она изучает историческую, т.-е. постоянно меняющуюся материю (подчеркнуто мною, как и в дальнейшем, где нет особых оговорок. . .). Она исследует сначала особенные законы каждой отдельной ступени в развитии производства и обмена и, лишь завершив это исследование, может указать немногие, совсем общие законы, относящиеся к производству и обмену вообще. Однако при этом само собой разумеется, что законы, относящиеся к определенным способам производства и формам обмена, остаются в силе и для всех периодов истории, которым общи эти способы производства и формы обмена. Так, например, с введением металлических денег вступает в действие ряд законов, относящихся ко всем странам и отделам истории, где обмен обслуживается металлическими деньгами».

Итак, политическая экономия — историческая наука. Историческая не в том ограничительном смысле, будто она интересуется только экономическими закономерностями капитализма, имеющего исторический, преходящий характер,—речь об этом у Энгельса идет ниже. Нет, здесь Энгельс утверждает, что политическая экономия—историческая наука в том смысле, что она исследует «историческую, постоянно меняющуюся, материю» в таких громадных пределах, как от дикаря, практикующего обмен только в виде исключения, которое нисколько не влияет на общий строй его экономики, и до современной эпохи, где все отношения опосредствованы рынком. Дри этом политическая экономия, исследуя особые законы отдельных эпох развития, вме- — XY —

сте с тем выясняет и некоторые общие закономерности. Но, разумеется, общие закономерности раскрываются лишь там, где есть соответствующая общность между отношениями различных периодов экономического развития.

На этом полезно будет несколько остановиться. За последние годы у< нас установилось некритически воспринимаемое убеждение, что, если нам и удастся установить некоторые общие законы, относящиеся к различным периодам хозяйства, то они по своей малой содержательности и абстрактности не будут иметь никакой познавательной ценности. С отысканием этих общих закономерностей сопряжена и другая опасность. В поисках за ними, специфические отношения капитализма мы будем переносить в такие периоды хозяйственного развития, где этих отношений не было и быть не могло,—следовательно, начнем универсализировать капиталистические категории, пойдем по дорожке буржуазных экономистов.

Чтобы избежать всех этих опасностей, мы, вопреки Энгельсу, должны твердо установить, что политическая экономия изучает только тот особый тип общественных связей, который представляет специфическую характеристику развитого товарного производства, и что все устанавливаемые ею закономерности имеют столь же ограниченное значение. Значит, теоретическая политическая экономия и все установленные ею закономерности превращаются в старый хлам и отмирают в той мере, как ограничиваются и упраздняются капиталистические отношения, в той мере, как, по захвате власти пролетариатом, хозяйство становится все более социалистическим.

Такие статические воззрения на политическую экономию делают понятным то явление, что в эпоху военного коммунизма у нас начало устанавливаться легкое, едва-едва не сострадательное отношение к «Капиталу» Маркса и в особенности к тем чудакам, которые «все еще» считали необходимым его изучение. Неугодно ли в самом деле: мир вступил в социалистическую эпоху своего экономического развития, а они все еще путаются со специфическими категориями и закономерностями капиталистического общества. Неужели же так трудно понять, что теоретическая экономия должна уйти и уступить свое место другой, по существу нормативной, дисциплине, научающей искусству экономического управления строящимся социалистическим обществом?

Политическую экономию превращали в науку об очень ограниченном отделе экономической истории, и в соответствии с этим «Капитал» уже превращался для популярных представлений в работу, сохраняющую по преимуществу исторический интерес. Тоже «историзм», но особого рода, совсем не тот, о котором настойчиво повторяют Маркс и Энгельс.

За последние годы мы многому научились, и все еще учимся. И, если не обманывают впечатления, мы скоро научимся понимать, как много практически ценного и для социалистического периода и, вероятно, даже для коммунистической эпохи теоретически установлено Марксом, который выяснял будто бы закономерности только товарно-капиталистического хозяйства.

Для пояснения ограничусь двумя примерами.

По общему признанию, одна из важнейших задач, стоящих в настоящее время перед нами,—повышение общей продукции. Рабочий класс не применяет капиталистических методов вышивания прибавочной стоимости,—ведь, это значило бы, что он применяет их к самому себе,—и верховная цель для него вовсе не прибыль, а продвижение к коммунизму. Но значит ли это, что он ничемуі не научится из «Капитала», в котором с такой силой раскрыты капиталистические способы хозяйничанья"? Если в «Капитале», действительно, даны только особенные законы капиталистической ступени в развитии производства и обмена», то нам нечего там искать, когда мы в настоящих условиях решаем проблемы увеличения производства. Но нет ли в «Капитале» и «общих законов, относящихся к производству и обмену вообще»? И не дадут ли нам чего-нибудь эти законы для правильного решения нашего вопроса?

Эти законы отчетливо формулированы Марксом в 1 и III томах «Капитала» и во II томе «Теорий прибавочной стоимости». И если бы мы повнимательнее изучали эти работы, не как мертвые книги, а как глубокую теорйю общественного хозяйства, то мы скорее положили бы конец блужданию в потемках, продвижению ощупью. Прежде всего, мы давным-давно отчетливо расчленили бы проблему повышения общей продукции и увидали бы в ней две главных стороны: 1) повышение производительности труда и 2) повышение его интенсивности. А затем мы с большей строгостью определили бы те соотношения, которые связывают условия труда (в том числе и оплату) & его интенсивностью. Таким образом те теоретические положения, которые развивает Маркс, и те формулы, которые даны им, представляют ценность не только для познания капиталистической механики, но и для осознания и для оценки того, что мы должны делать и делаем в настоящее время, как практики. Значение теоретической экономии Маркса в этой части оказывается далеко не стдлЬ ограниченным, как начинали уверять в эпоху военного коммунизма.

Еще одиц пример. Избитым местом сделалось, что во II томе «Капитала» дана теория реализаций, показывающая, как происходит производство и обращение всего общественного продукта в капиталистическом обществе. Верно ли это утверждение, несмотря на всю его избитость? В настоящее время всякий скажет, что II том дает и нечто большее: он раскрывает основные условия реализации при всяком общественном производстве, а) не только при капиталистическом. Он дает алгебраическую формулу такого распределения средств производства и рабочей силы между основными отделами последнего, которое является необходимым условием его роста и развития. Но при капитализме надлежащие пропорции вынуждались слепой игрой рыночных стихий и достигались ценою громадного расточения производительных сил, а порою и опустошительных кризисов,—с развитием социалистического хозяйства и таких его предпосылок, как строгий учет всех технических и экономических рессурсов и соотношений, эти пропорции будут производиться сознательно.

Получается неожиданный вывод: второй том «Капитала» дает глубокие схемы не только условий реализации в капиталистическом обществе, но и планового социалистического хозяйства. Тот том «Капитала», который посвящен, казалось бы, специфически-капиталистическим отношениям, который все время держит нас на рынке, оказывается работой, намечающей существенные чертй и той экономической организации, которая сложится при коммунизме1).

Конечно, коммунистическое общество будет производить учет своих экономических соотношений не в категориях стоимости. И само собой разумеется, что капиталисты и вообще присвоители прибавочной стоимости (или прибавочного продукта) будут упразднены; прибавочный продукт уже в переходную эпоху в своей главной масса поступает в распоряжение всего общества. Но все

>) .Капитал" вообще предполагает отношения свободной конкуренции в промышленности. Однако монополистические организации, частично ограничивающие ее, мало что изменяют в построениях II тома . Капитала" и в частности, как мы признаем, не устраняют возможности кризисов, в которую на каждом шагу упирается анализ условий реализации, данный во II томе. Поэтому молчаливо признавалось, что этот том для эпохи финансового капитала представляет такую же ценность, как н для эпохи свободной конкуренции. Но столь же несомненным считалось, что империалистической эпохи „Капитал" не переживет.

это ничего не изменяет в том факте, что во II томе «Kanntarta» даны такие формулы распределения средств производства и рабочей силы между основными отделами общественного производства, которые будут- осуществляться и в коммунистическом обществе, захочет ли оно временно стабилизировать размеры общественной продукции (простое воспроизводство), замедлить или ускорить темп ее роста (расширенное воспроизводство).

Это—вовсе не «универсализация» специфических категорий капиталистического хозяйства: это именно отнесение законов, выясняющих соотношения развитого общественного производства, к таким периодам истории, в которых общественное производство является столь же или даже еще более развитым.

Следуем дальше за Энгельсом. Выяснив, каков предмет политической экономии, он продолжает:

«Однако политическая экономия, как наука об условиях и формах, в которых различные человеческие общества производили и обменивались, и в которых сообразно этому распределяли продукты,—политическая экономия в таком объеме еще только должна быть создана. То, чем мы до сих пор обладаем из экономической науки, ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа производства: она начинается критикой остатков феодальных форм производства и обмена, раскрывает необходимость их замены капиталистическими формами, затем разбивает законы капиталистического способа производства и соответствующих ему форм обмена с положительной стороны, т.-е. с той стороны, с которой они содействуют общим целям общества, и заканчивает социалистической критикой капиталистического способа производства, т.-е. изложением его законов с отрицательной стороны, раскрытием того, что этот способ производства своим собственным развитием толкается к тому пункту, где он сам делает себя невозможным».

Итак, политическая экономия, как наука об экономических отношениях различных (а не только капиталистического) человеческих обществ еще не создана, но должна быть создана. Она должна дать не теорию какого-нибудь отдельного (например, капиталистического) периода экономического развития, а теорию движения и смены различных общественно-эвономи- ческих формаций: их возникновения, развития и причинно-необ- ходимого замещения другими экономическими формациями,—раз^ витйя одних экономических форм из других".

6 новейшее время развитие капиталистических отношений В реальной действительности) начинает упираться в отрицание капиталистических отношений, й вместе с тем теоретическое утверждение их сменяется в политической экономии, поскольку она остается наукой, отрицанием этих отношений, критикой буржуазной экономики.

Но—продолжает Энгельс-—«чтобы с необходимой полнотой провести эту критику буржуазной экономики, недостаточно было знакомства! с капиталистической формой производства, обмена и распределения. Предшествующие ей—или еще теперь существующие в менее развитых странах рядом с нею—формы точно так же, хотя бы в главных чертах, должны были быть (здесь я сознательно приношу чистоту русского языка в жертву точности перевода. . .), исследованы и привлечены к сравнению».

Но это не только следовало сделать: это, хотя бы отчасти, и было сделано:

«Такое исследование и сравнение,—говорит Энгельс,—до сих пор в общем и целом производилось только Марксом (а мы добавим: и Энгельсом), и потому его (их) исследованиям мы почти исключительно обязаны тем, что до сих пор установлено теорией относительно докапиталистической экономики».

Составители настоящего «Курса» не видали никаких оснований для того, чтобы возвратиться в политической экономии от того, что сделали для нее Маркс и Энгельс, к тому, чем она была до их работ. Они полагали, что диалектико-материалистический метод требует последовательного применения и к этой области. А это предполагает, в свою очередь, что экономические отношения рассматриваются в процессе их развития, совершающегося в определенных исторических условиях, исходящего каждый раз из конкретных исторических предпосылок: как, например,—что очень убедительно показано у Маркса,—реальный капитализм развился из феодализма, явственную печать которого он до сих пор носит на себе. Всякий, кто познакомится с «Курсом», без труда откроет, что «оригинальности» в нем несравненно меньше, чем можно было бы предполагать на основании его общей архитектуры. Руководящие идеи для характеристики докапиталистических периодов экономического развития взяты у Маркса и Энгельса. Громадный фактический материал, накопленный после них, только • в Некоторых областях потребовал исправления их, воззрений (таков, например, взгляд Энгельса, что экономика первоначально не ока- зывала влияния на строй семьи и на религиозные воззрения). А вообще новейшие исследования чаще всего показывают, каким колоссальным материалом овладели Маркс и Энгельс и с каким несравненным мастерством схватывали они именно то, что отличало экономические отношения одной исторической эпохи от другой, а также то, чем обусловливалось диалектическое отрицание одних отношений другими,—чем обусловливалось «историческое движение» человеческого хозяйства.

Если бы критика указала, что, например, в главах о первобытно-родовом строе, феодализме, рабстве, крепостническом хозяйстве, торговом капитале и т. д., «Курс» в существенном систематизирует и развивает мысли, разбросанные в разных местах у Маркса и Энгельса, авторы не видали бы особых оснований возражать против этого. Они только напомнили бы, что, согласно Энгельсу, в таком расширении экономического кругозора заключается одна из задач политической экономии, каковой она должна быть, как критика буржуазной политической экономии.

Воззрения Ленина, как и следовало ожидать, вполне совпадают с воззрениями Энгельса.

Ленин признавал политическую экономию «наукой, изучающей общественные отношения производства и распределения в их развитии». Ой находил, что эту науку надо излагать не догматически (как это принято в большинстве учебников), а в форме характеристики последовательных периодов развития: периода первобытного родового коммунизма, периода рабства, периода феодализма и цехов и, наконец, капитализма». Он добавляет к этому: «именно так и следует излагать политическую экономию». Но при такой системе изложения приходится дробить один и тот же отдел и впадать в повторения. «Но этот чисто формальный недостаток вполне искупается основными достоинствами исторического изложения. Да и недостаток ли это? Повторения получаются весьма незначительные, полезные для начинающего, потому что он тверже усваивает себе особенно важные положения. Отнесение, например, исторических функций денег к различным периодам экономического развития наглядно показывает учащемуся, что теоретический анализ функций основан не на абстрактной спекуляции, а на точном изучении того, что происходило в историческом развитии человечества (подчеркнуто, как и ниже, мною. . .) Представление об отдельных, исторически-определенных укладах общественного хозяйства получается более цельное. А ведь задача руководства к политической экономии состоит в том, чтобы дать изучаю- щему эту науку основные понятия о различных системах общественного хозяйства и о коренных чертах каждой системы» («Мир Божий» 1898 г., № 4, стр. 98—99. Рецензия Ленина на первое издание «Краткого курса экономической науки» А. Богданова).

Следовательно, Ленин высказывается за порядок расположения материала, принятый и в этом «Курсе», который, по мысли составителей, должен быть по отношению к «Краткому курсу» тем же, чем является университетское пособие по отношению к начальному руководству.

Є Ш

*

Тов. А. Д. Удальцов выступил против тех воззрений на образование сословий (и классов), которые изложены в «Курсе» (в особенности в отделах о феодализме, крепостническом хозяйстве и торгово-капиталистической эпохе). Самую большую критическую статью он дал в первой книге «Архива К. Маркса и Ф. Энгельса». Но в то же время это—на редкость убедительная статья в пользу излагаемых здесь воззрений. Раньше, мимоходом остановившись на прежних выступлениях тов. Удальцова, я напомнил ему одну выразительную цитату из Маркса, к которой неоднократно возвращался и Плеханов: именно, то примечание из 1 тома «Капитала», в котором! Маркс связывает развитие господства египетских жрецов с выполнявшейся ими общественно-полезной функцией, с наблюдениями за разлитиями "Нила. Очевидно, тов. Удальцов приступил к проверке. "Как и следовало ожидать, он нашел у "Маркса и Энгельса ряд цитат, которые в равной или даже еще в болыией- степени подкрепляют изложенные в.«Курсе» воззрения. Пришлось эти цитаты «истолковывать». Это и дало главное содержание упомянутой статьи в «Архиве».

Доводы и выводы тов. Удальцова таковы, что едва ли какой- нибудь марксист признает их убедительными. Для него первоначальная основа к л а с с о о бр а з о в а н и я—«распределение всякого рода средств производства», т.-е., говоря проще, отношения собственности на средства производства. Тов. Удальцову кажется, что он нашел таким образом магический ключ, который дает возможность разом ответить на все вопросы. К аким образом возникли феодальные сословия (сеньеры и жрецы), торговая буржуазия, промышленная буржуазия? Да таким способом, невозмутимо отвечает тов. Удальцов, что часть членов общества захватила в свои руки собственность на средства феодального производства, капиталистической торговли, капиталистиче- окого производства. Он но видит, что весь вопрос заключается в том, как это произошло, что часть общества могла, оказалась в силах достигнуть подобного результата. Он не видит, что не могут же марксисты возвратиться от Маркса к классическим «объяснениям» XVIII века: «те плуты и ловкачи, которые, впервые огородив землю, заявили: «это—моя собственность», и нашли достаточно простоватых людей, которые поверили и подчинились этому,—они-то'и были первыми сеньерами и жрецами».

Окончательно запутывает тов. Удальцова следующая цитата из 51 главы III тома «Капитала»: «Те формы распределения, о которых мы только-что говорили (экспроприация у рабочего условий его труда, концентрация этих условий в руках меньшинства членов общества, йс-влючительная собственность на землю в руках итого меньшинства), являются базисом особых общественных функций, выпадающих в пределах самого производственного отношения на долю определенных его деятелей (агентов) в противоположность непосредственным производителям».

Это—все ТЕР* же мысль, которая другими словами выражена и в I томе «Капитала»: раз капиталистические отношения уже сложились, уже даны («в пределах самого производственного отношения»), «капиталист не потому является капиталистом, что он управляет промышленным предприятием,—наоборот, он становится руководителем промышленности потому, что он капиталист».

Это буквально то самое, что показано в пятой главе отдела о феодальной системе! и в целом ряде других глав первого тома и поеледующих выпусков «Курса». Ясное дело: раз феодальные отношения уже даны, сеньер не потому является сеньером, что он организует феодальное производство,—наоборот, он становится руководителем в феодальном обществе потому, что он—сеньер.

Но, ведь, все это не дает никакого ответа на вопрос, как возникли сеньериальные отношения, и как впоследствии возникли капиталистические отношения.

А если серьезно поставить этот вопрос, то у Маркса и Энгельса мы найдем такой ответ на него. Развитием производительных сил определяется способ производства (производственные отношения—феодальные, рабовладельческие, капиталистические); каждый данный способ производства закрепляется в отношениях собственности (а не создается ими, как уверяет тов. Удальцов, перевертывая действительные отношения вверх тормашками). Что именно таково, понимание Маркса и Энгельса, это исчерпывающе доказывается поразительно глубоким отрывком из «Не- мецкой идеологии», опубликованным в том же первом томе «Архива», в котором напечатана статья тов. Удальцова. Подходя в делу с разных сторон, Маркс и Энгельс с величайшей настойчивостью разъясняют, что «различные ступени развития разделения труда являются в то же время различными формами собственности, т.-е. каждая ступень разделения труда определяет и взаимоотношения индивидов по отношению в материалу, орудию и продукту труда».

В своих рассуждениях тов. Удальцов заменяет слово «определяет» словом «определяется». Тем самым тов. Удальцов подменяет историко-материалистическую концепцию Маркса-Энгельса своей собственной идеалистической концепцией. От Маркса. и Энгельса он фактически возвращается к Дюрингу.

Другие критики, останавливаясь на той концепции развития феодальных и капиталистических отношений, которая проведена в этом «Курсе», посылают ей тот упрек, будто она «подменяет» отношения экеплоататоров к эксплоатируемым невинными отношениями организаторов и исполнителей, будто она «затушевывает» эксплоататорские отношения и таким образом ведет к апологии существующих отношений:

Этот упрей основан на полном пренебрежении к диалектическому методу, хотя Маркс и Энгельс дают не только общие положения, но и с величайшей настойчивостью разжевывают, каким образом следует применять их к пониманию конкретных исторических явлений.

Вот почти наудачу взятая цитата из «Анти-Дюринга» Энгельса (стр. 191—192 по нем. изд. 1904 г. Отдельные места подчеркнуты мною): «Первоначально всякая политическая власть основывается на той или иной (einer) экономической, общественной функции, и увеличивается в той мере, как, вследствие разложения первобытной общины, члены общества, превращаются в частных производителей (Pri- vatproduzenten,— отдельных, .индивидуальных производителей), следовательно, еще дальше отходят (noch mehr entfremdet wer- den,—отчуждаются, обособляются) от управляющи х коллективно-общественными функциями (VerwaHern der ge- meinsam-gesellschaftlicheii Funktionen)». Итак, при возникновении всякой новой формы господства и подчинения, а вместе с тем при возникновении всякого нового господствующего сословия или класса отчетливо выступает положительная сторона этой формы и положитель- на я, общественно-организующая сторона в функциях зарождающейся господствующей группы.

Та же мысль выражена и на стр. 167—168: «крестьяне (Ваи- егп,—возделыватели) находят, что замена общинной собственности на землю частной собственностью лежит как раз в их интересах. Даже образование первоначальной (naturwiichsigen,—естественно, органически возникшей) аристократии, как оно происходило у кельтов, германцев и в индийском Пенджабе на базе общинной земельной собственности, сначала основывалось отнюдь не на насилии, а на добровольности и привычке. Повсюду, где только образуется частная собственность, это происходит вследствие изменения отношений производства и обмена, в интересах повышения производства и оживления обмена,—следовательно, из экономических причин. Насилие не играло при этом совершенно никакой (gar keine) роли».

Только при полном непонимании диалектики экономического развития, только при возврате к Дюрингу, можно игнорировать тот факт, что отношения господства не могли бы возникнуть и одни отношения господства не могли бы сменяться другими, если бы в новых отношениях первоначально не выступала их положительная, общественно-полезная сторона. Только с течением времени, когда начинают назревать условия отрицания сложившихся отношений господства (существующего спогоба производства), последние все более выдвигаются и выпячиваются своей эксплоататорской стороной. Например, феодал-организатор («управляющий коллективно-общественными функциями») превращается в помещика-паразита, а затем в современного с голь же паразитического крупного землевладельца. Крепостное хозяйство— «загнивший феодализм» в том самом смысле, как в империализме Ленин видел «загнивание капитализма». Вот только для революционного устранения феодализма не нашлось таких сил, которые назревают для устранения капитализма.

Эти же идеи неоднократно развивал Маркс,—точнее говоря, они лежат в основе диалектических представлений о смене одних общественных форм другими. Вот одно из достаточно выразительных мест, которое излагает эти представления в афори- стически-сконцентрированной форме: «При предположении капиталистического способа производства, капиталист не только необходимый агент (Funktionar), но и господствующий агент производства. Напротив, земельный собственник при этом способе производства совершенно излишен. Все, что необходимо для него, сводится к тому, чтобы земля не была общей собственностью, чтобы она противостояла рабочему классу, как не принадлежащее ему средство производства, а эта цель вполне достигается, если земля становится государственной собственностью, если, следовательно, земельную ренту получает государство. Земельный собственник, столь существенный агент (Funktionar) производства в античном и средневековом мире, в промышленном мире — бесполезный нарост» и т. д. («Theorien iiber den Mehrwert». II В., I Th., стр. 208).

Пока античное и средневековое производства шли по восходящей линии своего развития, пока они были прогрессивными экономическими формами, сеньер выполнял общественно-полез- ные функции в этих производствах (от Энгельса мы уже знаем, что он «заведовал коллективно-общественными функциями», и на этой экономической, общественной функции вырастала его политическая власть). Так и буржуазия сыграла свою положительную, прогрессивную роль в развитии капиталистического общества. Об этом достаточно красноречиво говорится в самом начале «Коммунистического Манифеста» и не менее выразительно в «Анти- Дюринге» («Пока известный способ производства находится на восходящей линии своего развития, его восхваляют даже те, кто остается обделенным при соответствующем ему способе распределения» и т. д. Стр. 152—153 по нем. изд. 1904 г.). Только общественная прогрессивность данной развивающейся формы, только общественно-полезные функции, выполняемые ее носителями, и делают понятным, каким образом соответствующая группа могла сделаться господствующим сословием или классом.

Но в недрах старого общества зарождаются и развиваются новые материальные производительные силы, для которых существующий способ производства превращается в тягостные оковы. Вот тогда-то в сложившихся производственных отношениях и начинает все более выдвигаться на первый план их эксплоата- торская сторона. Класс, некогда бывший «необходимым агентом производства», становится излишним для него, паразитическим потребителем, бесполезным наростом: как земельный собственник—в капиталистическую эпоху, как класс капиталистов— в наше время. Господствующие классы не появлялись в истории, как с самого начала чисто эксплоататорские классы, основывающие свое господство на голом насилии: таких чудес история не знает, здесь Энгельс безусловно прав против Дюринга. Диалектика экономического развития приводит к тому, что они ста- новятся общественно-вредными. И тогда нет таких сил, которые могли бы предотвратить их устранение.

Все. это и означало для Маркса и Энгельса рассматривать общественные явления в их развитии, отводя им надлежащее место в истории и выясняя последовательную смену одних форм другими: первобытно-родового строя феодальным, феодализма капитализмом, капитализма социализмом.

Критики этих воззрений до сих пор скрывали от других и от самих себя, что они являются критиками Маркса.

| >>
Источник: Богданов Александр Александрович, Скворцов-Степанов Иван Иванович. Курс политической экономии докапиталистической эпохи. Изд. 5-е. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ» — 378 с. (Размышляя о марксизме.). 2011

Еще по теме ПРЕДИСЛОВИЕ К ЧЕТВЕРТОМУ ИЗДАНИЮ:

- Информатика для экономистов - Антимонопольное право - Бухгалтерский учет и контроль - Бюджетна система України - Бюджетная система России - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики в России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инновации - Институциональная экономика - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Кризисная экономика - Лизинг - Логистика - Математические методы в экономике - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоговое право - Организация производства - Основы экономики - Политическая экономия - Региональная и национальная экономика - Страховое дело - Теория управления экономическими системами - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятия - Экономика природопользования - Экономика труда - Экономическая безопасность - Экономическая география - Экономическая демография - Экономическая статистика - Экономическая теория и история - Экономический анализ -